Главная » Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона
17:14
Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона
Петр II Алексеевич
Петр II Алексеевич – император всероссийский, внук Петра I, сын царевича Алексея Петровича и принцессы Софьи – Шарлотты Бланкинбургской, род. 12 октября 1715 г. Мать его умерла вскоре после его рождения, отец погиб в 1718 г. Шансы П. Алексеевича на престол увеличились особенно после смерти сына Екатерины, последовавшей в 1719 г.; народ видел в нем законного наследника, только раскольники не признавали его потомком царя, так как он родился от брака с иностранкой. Подобное отношение к царевичу было, как кажется, одной из причин, побудивших П. Великого издать в 1722 г. указ о престолонаследии, который, предоставлял царю право избрать себе наследником хотя бы чужого человека, лишая тем самым царевича П. Алексеевича права на русский престол иначе, как по воле деда. После смерти П. Вел., не успевшего применить к делу закон 1722 г., на престол вступила Екатерина I; за царевича П. Алексеевича были только представители старых знатных родов, Голицыны, Долгорукие и Репнин. На воспитание царевича П. как при Петре Вел., так и при Екатерине I не обращалось много внимания; из его учителей известны двое – Семен Афанасьевич Маврин и Иван Алексеевич Зейкин, обучавший царевича истории, географии, математике и латинскому языку. Вопрос о престолонаследии оставался и теперь, как при Петре Великом, открытым; не решаясь действовать так смело, как покойный государь, старались в ущерб правам царевича выдвинуть права его теток, Анны и Елизаветы. Остерман шел на компромисс: он предлагал женить царевича на одной из царевен и, таким образом, соединить их интересы, но проект этот не нашел сочувствия. Меньшиков хлопотал о передаче престола царевичу и о браке его с дочерью Меньшикова, надеясь; таким образом, сохранить свое влияние. Он нашел поддержку в лице князя Димитрия Мих. Голицына. Болезнь императрицы заставляла его ускорить действия; по его проектам было составлено завещание, подписанное императрицею и обнародованное после ее смерти; этим завещанием престол передавался царевичу П., за него выдавалась княжна Меньшикова и закон П. Вел. о престолонаследии отменялся. Так вступил на престол, 7 мая 1727 г., имп. Петр II. Власть сосредотачивалась в руках Меньшикова; для усиления своего влияния последний хотел женить своего сына на сестре императора, Наталье Алексеевне. Не было, однако, недостатка и в других лицах, которые старались захватить в свои руки фактическое управление делами при двенадцатилетнем императоре; таковы были Долгорукие и Остерман. Остерман интриговал против Меньшикова, и этот последний пал; воспитатели императора, Зейкин и Маврин, были удалены. Влияние, однако, перешло не к Остерману, а к Долгоруким; переезд двора в конце 1727 г. в Москву знаменовало их торжество; Голицыны были совершенно отстранены. Верховный тайный совет, как учреждение, при П. II вообще падает. Молодой император относился очень почтительно к своей бабке, постриженной в монахини царице Евдокии, которая в это время была переведена из Ладожского монастыря в московский Новодевичий монастырь. Тетка императора, Анна Петровна, выехала в Голштинию: она представляла опасность для Долгоруких, как могущая иметь наследников, а потому и быть претенденткою на престол по 8-му пункту завещания Екатерины I. Для усиления своего влияния Долгорукие всячески старались забавами и увеселениями отвлечь императора от занятия делами и решили женить П. на княжне Е. А. Долгорукой. Их замыслы были разрушены смертью П. II, последовавшей 18 янв. 1730 г, от оспы. Говорить о самостоятельной деятельности П. II, умершего на шестнадцатом году своей жизни, нельзя; он постоянно находился под тем или другим влиянием, являлся орудием в руках какой-либо из многочисленных дворцовых партий того времени. За время его короткого царствования было, однако, издано несколько указов и законов, заслуживающих упоминания: указ 24 мая 1727 г. о переносе важных дел из кабинета прямо в верховный тайный совет; указы того же года о более правильном сборе подушной подати и об упразднении главного магистрата; указ 16 Июня 1727 г. о переносе малороссийских дел из сената в иностранную коллегию, чем как бы создавалось обособленное положение этой области в империи; вексельный устав 1729 г.; любопытный указ 29 сентября 1729 г. о запрещении духовенству носить мирскую одежду. См. К. И. Арсеньев, «Царствование П. II» (СПб., 1839); Соловьев, «История России» (тт. XVII – XIX); Костомаров, «История России в жизнеописаниях».
М. П – ов.
Петр III Федорович
Петр III Федорович (Петр-Ульрих) – император всероссийский, сын герцога голштейн-готторпского Карла -Фридриха, сына сестры Карла XII шведского, и Анны Петровны, дочери Петра Великого (род. 1728 г.); он приходился, таким образом. внуком двух государей соперников и мог, при известных условиях, являться претендентом и на русский, и на шведский престол. В 1741 г. он был избран, после смерти Элеоноры Ульрики, преемником ее мужа Фридриха, получившего шведский престол, а 15 ноября 1742 г. был объявлен своею теткою Елизаветою Петровною наследником русского престола. Слабый физически и нравственно, П. Федорович был воспитан гофмаршалом Брюммером, который скорее был солдат, чем педагог. Казарменный порядок жизни, установленный последним для своего воспитанника, в связи со строгими и унизительными наказаниями, не мог не ослабить здоровья П. Федоровича и мешал выработке в нем нравственных понятий и чувства человеческого достоинства. Молодого принца учили много, но так неумело, что он получил полное отвращение к наукам: латынь, напр., ему надоела так, что позднее в Петербурге он запретил помещать в свою библиотеку латинские книги. Учили его, к тому же, готовя главным образом к занятию шведского престола и, следовательно, воспитывали в духе лютеранской религии и шведского патриотизма – а последний в то время выражался, между прочим, в ненависти к России. В 1742 г., после назначения П. Федоровича наследником русского престола, его снова стали учить, но уже на русский и православный лад. Однако, частые болезни и женитьба на принцессе Ангальт-Цербстской (будущая Екатерина II) помешали систематическому ведению образования. П. Федорович не интересовался Россией и суеверно думал, что здесь найдет свою погибель; академик Штелин, его новый воспитатель, не смотря на все старание, не мог внушить ему любви к его новому отечеству, где он всегда чувствовал себя чужим. Военное дело – единственное, что его интересовало – было для него не столько предметом изучения, сколько забавы, а благоговение его перед Фридрихом II превращалось в стремление подражать ему в мелочах. Наследник престола, взрослый уже человек, предпочитал делу забавы, которые с каждым днем становились все более странными и неприятно поражали всех, окружавших его. «П. обнаруживал все признаки остановившегося духовного развития», говорит С. М. Соловьев; «он являлся взрослым ребенком». Императрицу поражала малоразвитость наследника престола. Вопрос о судьбе русского престола серьезно занимал Елизавету и ее придворных, при чем приходили к различным комбинациям. Одни желали, чтобы императрица, минуя племянника, передала престол его сыну Павлу Петровичу, а регентом; до его совершеннолетия, назначила вел. княгиню Екатерину Алексеевну, жену П. Федоровича. Таково было мнение Бестужева, Ник. Ив. Панина, Ив. Ив. Шувалова. Другие стояли за провозглашение наследницею престола Екатерины. Елизавета умерла, не успев ни на что решиться, и 25 декабря 1761 г. П. Федорович вступил на престол под именем императора П. III. Он начал свою деятельность указами, которые, при других условиях, могли бы доставить ему народное расположение. Таков указ 18 февраля 1762 г. о вольности дворянской, снимавший с дворянства обязательную службу и являвшийся как бы прямым предшественником Екатерининской жалованной грамоты дворянству 1785 г. Указ этот мог сделать новое правительство популярным среди дворянства; другой указ об уничтожении тайной канцелярии, ведавшей политическими преступлениями, должен был, казалось бы, содействовать его популярности в народных массах. Случилось, однако, иначе. Оставаясь в душе лютеранином, П. III с пренебрежением относился к духовенству, закрывал домашние церкви, обращался с оскорбительными указами к Синоду; этим он возбудил против себя народ. Окруженный голштинцами, он стал переделывать на прусский лад русское войско и тем вооружил против себя гвардию, которая в то время была почти исключительно дворянская по составу. Побуждаемый своими прусскими симпатиями, П. III тотчас же после восшествия на престол отказался от участия в семилетней войне, и вместе с тем и от всех русских завоеваний в Пруссии, а в конце своего царствования начал войну с Данией, из-за Шлезвига, который хотел приобрести для Голштинии. Это возбуждало против него народ, который остался равнодушен, когда дворянство, в лице гвардии, открыто восстало против П. III и провозгласило императрицею Екатерину II (28 июня 1762 г.). П. был удален в Ропшу, где его, 7 июля, постигла смерть; подробности об этом событии находятся в письме к Екатерине II Алексея Орлова. Ср. Бриккер, «история Екатерины Великой», «Записки императрицы Екатерины II» (Л., 1888); «Memoirs of the princesse Daschcow» (Л., 1840); «Записки Штелина» («Чт. Общ. Ист. и Древ. Рос.», 1886, IV); Бильбасов, «история Екатерины II» (т. 1 и 12).
М. П-в.
Петра Великого залив
Петра Великого залив – вдается в направлении к С из Японского моря в материк Азии в Приморской обл., между мысом Поворотным и устьем р. Тумени на корейской границе. От линии, соединяющей эти пункты, до устья р. Суйфуна длина залива достигает 75 в., а ширина при входе 170 в. Побережье зал. П. Великого изрезано многочисленными второстепенными заливами и гаванями, из коих ближайшим к Поворотному мысу является зал. Америка. Последний имеет полукруглое очертание при ширине устья в 18 в.; с зап. оконечности его выдается в море полуостров, заворачивающийся внутрь зал. Америка и образующий гавань Находка. Глубина зал. Америка близ мыса Поворотного достигает 80 саж., к середине залива уменьшается до 20 саж., к началу гавани Находка до 10 саж., а в самой гавани 5 и 4 саж. Берега зал. Америка и гавани Находка холмисты, поросли густой травой и дубовым лесом; пресная вода всюду в изобилии. В гавань Находка впадает р. Сучан, берега которой весьма пригодны для колонизации. На побережье зал. Америка найдены золотые россыпи. От зал. Америка к З на побережье зал. П. Великого находится зал. Восток, имеющий при входе около 10 в. ширины. Еще далее к З расположен полукруглый зал. Стрелок, в середине которого находится довольно большой скалистый ов. Путятина; пролив, отделяющий этот остров от материка, менее 1 в. ширины и от 20 до 6 саж. глубины. К Ю от мыса Майделя, составляющего южн. оконечность полуострова, ограничивающего бухту Стрелок с З, в зал. П. Великого находится высокий ов. Маячный. От мыса Майделя и о-ва Путятина последний отделяется прол. Аскольд, в 6 в. ширины и от 45 до 20 саж. глубины. К З от бухты Стрелок в материк вдается зал. Уссурийский, имеющий 25 в. в ширину при входе 57 в. в длину; глубина его близ берега достигает 12 саж. Побережье Уссурийского зал. не имеет ни одной удобной гавани; берега гористы, покрыты травой и рощами дуба и березы. Названный залив длинным и узким полуо-вом Муравьева Амурского отделяется от зал. Амурского. В южн. оконечность полуо-ва вдается узкий, хорошо защищенный зал. Золотой рог, с гаванью Владивосток. Глубина залива от 13 до 5 саж. Близ южн. оконечности полуо-ва Муравьев-Амурский находится о-в Русский, отделенный от полуострова узким прол. Босфор-Восточный, имеющим от 3 до 1 3/4 в. ширины и от 28 до 13 саж. глубины. Внутрь острова от СЗ к ЮВ вдается зал. Новик, имеющий от 9 до 1/4 саж. глубины. На ЮЗ от о-ва Русского находится другой о-в Рында, отделенный от первого прол. Маньчжуры и широким прол. Японец от группы небольших скалистых островов. К СЗ от полу о-ва Муравьев-Амурский в материк вдается зал. Амурский, имеющий в. длину 60 в. и в ширину при входе 17 в. Глубина его, достигающая при входе 12 саж., постепенно уменьшается к вершине до 1/2 саж. В эту вершину впадает большая р. Суйфун. Берега зал. Амурского гористы, местами утесисты, поросли травой или лесом. Из лиственных деревьев преобладают дуб, липа, два вида кленов, пробковое дерево, орех, ясень, осина, душистый тополь, ильм, береза и ольха; из хвойных: ель и кедр. Южнее зал. Амурского в зап. прибрежье зал. П. Великого версты на 4 вдается зал. Славянский, имеющий при входе 2 1/2 в. в ширину, а по середине 10 в.; глубина его при входе от 13 до 12 cаж., в середине от 11 до 10 саж., а к вершинам двух маленьких бухт от 7 до 3 саж. Берега Славянского зал. точно также поросли травянистой и древесной растительностью. От устья названного залива берег зал. П. Великого направляется к ЮЮВ; вдоль этого берега находится целый ряд каменистых островов, именно: Тянгу-саха, Красный утес, о-ва Голые, Три острова и Астафьевы о-ва. К ЮЗ от зал. Стрелок в материк вдается зал. Посьета. Отсюда до устья р. Тумени берега зал. П. Великого низменны, за исключением одного места, где находится скала Бутакова. Не смотря на очень суровую зиму (во Владивостоке средняя температура января ниже – 14° ) зал. П. Великого замерзает не надолго: от начала декабря до половины февраля, море покрывается тонким льдом только у берегов.
А. Н.
Петражицкий Лев Иосифович
Петражицкий (Лев Иосифович) – современный русский юрист, воспитанник Киевского университета и семинарии, учрежденной в Берлине с целью приготовления профессоров римского права для России; приват-доцент петербургского университета по кафедре энциклопедии и философии права. Первая самостоятельная работа его: «Fruchtvertheilung beim Wechsel der 'Nutzungsberechtigten» (Б., 1892; часть ее переведена по-русски" под заглавием: «Распределение дотальных плодов», в «Киевских Универ. Известиях» за 1895 г. и составила магистерскую диссертацию автора) обратила на себя внимание немецких юристов оригинальным разрешением некоторых частных вопросов догмы римского права, относящихся к учению о плодах . Позже П. выступил горячим проводником мысли о необходимости изучения гражданского права с точки зрения задач политики; руководящей реформами в этой области. «Цивильная политика» («Сivilpolitik»), как ее понимает П., существенно отличается от изучения гражданского права с точки зрения целей, им преследуемых, от «гражданско-правовой политики» (выражение Муромцева), как прикладной части науки гражданского правоведения. Выставляя неопределенное начало «любви», как общего руководящего принципа права, П. не формулирует точнее свое отношение к существующим направлениям в области изучения права и экономии и строит свою политику лишь на почве обыденной житейской этики и психологии; теоретическая система которых, по его мнению, может дать законодателю средства воздействовать на поведение граждан путем норм, затрагивающих те или иные психические струны. Подробности теории и даже многие ее исходные пункты остаются неясными. Другие труды П.: «Die Lehre vom Einkommen» (Б., 1893 – 95), «Введение в политику права» («Киевские Университетские Известия» за 1896 – 97 гг.). предисловие к ст. «Предстоящая реформа акц. законодательства в России», (в «Русском экономическом обозрении», 1896, май – декабрь). Во время печатания последней статьи, по словам автора, произошел кризис в его воззрениях на природу акционерного дела, вследствие чего «получилось несоответствие между началом статьи и ее продолжением». П. принадлежит еще сочинение: «Права добросовестного владельца на доходы с точек зрения догмы и политики гражданского права» (СПб., 1897), написанное в защиту его воззрений против возражений немецкой критики, а также перевод «Пандект» Барона, под заглавием «Система римского права» (1888 – 1889).
В. Нечаев.
Петрарка
Петрарка (Франческо Petrarco, 1304 – 74) – знамен, итал. поэт и гуманист, род. в Ареццо, где нашел себе убежище его отец, флорентийский нотариус Петракко ди Parenzo: изгнанный из Флоренции одновременно с Данте, за принадлежность к партии «белых» (гибеллинов). После долгих скитаний по мелким городам Тосканы, родители 9-летнего П. переселились в Авиньон, а затем его мать – в соседний Карпантра. Здесь П. поступил в школу, научился латинскому языку и получил вкус к римской литературе. По окончании курса (1319) Петрарка, по желанию отца, начал изучать право сначала в Монпеллье, а потом в болонском университете, где оставался до смерти отца (1326). Но право совсем не интересовало Петрарку, который все более и более увлекался классическими писателями. По выходе из университета он не сделался юристом, а посвятился в священники, чтобы найти средства к жизни, так как по наследству от отца он получил только рукопись сочинений Цицерона. Поселившись в Авиньоне, П. сблизился с могущественной фамилией Колонна, один из членов которой, Джиакомо, был его университетским товарищем, а в следующем году (1327) впервые увидел Лауру, неразделенная любовь к которой составила главный источник его поэзии и послужила одною из причин его удаления из Авиньона в уединенный Воклюз. Покровительство Колонн и литературная известность доставили ему несколько церковных синекур; он приобрел домик в долине речки Сорги, где, с перерывами, прожил 16 лет (1337 – 1353). Между тем письма П. и его литературные произведения сделали его знаменитостью, и он почти одновременно получил приглашение из Парижа, Неаполя и Рима принять коронование лавровым венком. П. выбрал Рим и был торжественно венчан на Капитолии (1341). Прожив около года при дворе пармского тирана Аццо ди Корреджио, он снова вернулся, в Воклюз. Будучи пламенным патриотом, П. увлекся попыткою Кола ди Риенцо и писал ему сочувственные письма, что испортило его отношение к Колоннам и побудило его переселиться в Италию. После двух продолжительных путешествий по Италии (1344 – 45 и 1347 – 51), где он завязал многочисленные дружеские связи, между прочим с Боккаччо, П. навсегда покинул Воклюз в 1353 г., когда на папский престол вступил Иннокентий VI, считавший П. волшебником, в виду его занятий Вергилием. Отклонив предложенную ему кафедру во Флоренции, П. поселился в Милане, при дворе Висконти; исполнял разные дипломатические миссии и, между прочим, был в Праге у Карла IV, которого П. посетил, по его приглашению, еще во время его пребывания в Мантуе. В 1361 г. П. оставил Милан и, после неудачных попыток вернуться в Авиньон и переселиться в Прагу, поселился в Венеции (1362 – 67), где жила его незаконнорожденная дочь, с мужем. Отсюда он почти ежегодно предпринимал продолжительные путешествия по Италии. Последние годы жизни П. провел при дворе Франческо да Каррара, отчасти в Падуе, отчасти в подгородной деревеньке Арква, где и умер, Произведения П. распадаются на две неравные части: итальянскую поэзию (Canzoniere) и разнообразные сочинения, написанные по-латыни. Канцоньере П. заключает в себе сонеты и канцоны, изображающий любовь П. к Лауре при ее жизни и после ее смерти, несколько стихотворений разного содержания, преимущественно политического и религиозного, и аллегорическая картина любви поэта – Триумфы (Trionfi), в которых изображается победа любви над человеком, целомудрия над любовью, смерти над целомудрием, славы над смертью, времени над славой и вечности над временем. Канцоньере, выдержавшее уже до начала XVII в. ок. 200 изданий и комментированное целой массой ученых и поэтов, от Л. Марсильи в XIV в. до Леопарди в XIX в., определяет значение П. в истории итальянской и всеобщей литературы. Он создал истинно художественную форму для итальянской лирики: поэзия впервые является у него внутренней историей индивидуального чувства. Этот интерес к внутренней жизни человека проходит красной нитью и через латинские произведения П., которые определяют его значение, как гуманиста. Сюда относятся, во-первых, две его автобиографии: одна, неоконченная, в форме письма к потомству («Epistola ad posteros»), излагает внешнюю историю автора, другая, в виде диалога П. с блажен. Августином («De coutemptu mundi» или «De secreto conflictu curarum suarum»), изображает его нравственную борьбу и внутреннюю жизнь вообще. Источником этой борьбы служит противоречие между личными стремлениями П. и традиционной аскетической моралью; отсюда особый интерес П. к этическим вопросам, которым он посвятил 4 трактата («De remediis utriusque fortunae», «De vita solitaria», «De otio religioso» и «De vera sapientia»). Оставаясь строго верующим католиком, П. в этих трактатах, а также в переписки и др. произведениях, старается примирить свою любовь к классической литературе (латинской, так как по-гречески П. не научился) с церковной доктриной, при чем резко нападает на схоластиков и на современное ему духовенство (особенно в «Письмах без адреса» – «Epistolae sine titulo»). Критическое отношение П. к церковной современности с одной стороны и к древней литературе с другой служит проявлением его повышенного самосознания и критического настроения вообще: выражением первого служат его полемические сочинения – инвектива против медика, который осмелился поставить свою науку выше поэзии и красноречия («Contra medicum quendam invecivarum libri IV»), инвектива против французского прелата, порицавшего возвращение в Рим Урбана V («Contra cujusdam Galli anonymi calumnias apologia»), такая же инвектива против одного французского прелата, нападавшего на сочинения и поведение П. («Contra qaendam Gallum innominatum, sed in dignitate positum») и полемический трактат против авероистов («De sui ipsius et multorum ignorantia»). Критицизм П. и его интерес к этическим вопросам обнаруживается и в его исторических сочинениях – «De rebus memorandis libri IV» (сборник анекдотов и изречений, заимствованных из латинских авторов и современности, расположенных по этическим рубрикам, напр. об уединении, о мудрости и т. п.) и «Vitae virorum illustrium» – биографии знаменитых римлян. Особенно важное значение имеет обширная переписка П. («Epistolae de rebus fami iaribus et variae libri XXV» и «Epistolae seniles libri XVII»), составляющая главный источник для его биографии и дополнение к его произведениям; многие из его писем представляют собою моральные и политические трактаты, иные – публицистические статьи (напр. письма по поводу переселения пап в Рим и переворота Кола ди Риенцо;. Менее значения имеют речи П., произнесенные им при разных торжественных случаях, его путеводитель в Палестину (Itinerarium Syriacum") и латинская поэзия – эклоги, в которых он аллегорически изображает события из своей личной жизни и современной ему политической истории ("Васоlicum carmen in XII aeglogas distinctum), эпическая поэма « Африка», где воспеваются подвиги Сципиона, покаянные псалмы и несколько молитв. Значение П. в истории гуманизма заключается в том, что он положил основание всем направлениям ранней гуманистической литературы, с ее глубоким интересом ко всем сторонам внутренней жизни человека, с ее критическими отношением к современности и к прошлому, с ее попыткою найти в древней литературе основание и опору для выработки нового миросозерцания и оправдания новых потребностей. Наиболее полное собрание сочинений П. – «Opera omnia» (Базель, 1554) лучшее издание его переписки Fracassett, «Epist. famil. et variae» (Флоренция, 1854 – 63) и в итальянск, перевод. с многочисленными примечаниями (Флор., 1863-67). Полное издание биографий знамен, людей дал Razzolini (Болонья, 1874): речи П. изданы Hortis ("Scritti inediti F.P. ", Триест, 1874); лучшее издание не любовных стихотворений П. – Carducci. («Rime di F. P. sopra argomenti morali e divesi», Ливорно, 1876). Кроме утраченной комедия П. «Philologia», ему приписываются находящиеся в рукописях: «Vita Senesae», «Sententia de Terentii vita», «De casu Medeae» и «Comoedia super destructionem Caeseuae». Лучшая из новых биографий П. : DeSade, "Memoires pour la vie de F. P. " (Амстердам, 1744 – 47); Mezieres, «Petrarque» (Пар., 1868); L. Geiger, «Petrarka» (Лпц., 1874), Zumbini, "Studj sul P. « (Неаполь, 1878); Korting, P. Leben und Werke» (Лпц., 1878). Указатель литературы о П. – Ferrazzi, «Bibliografia Petrarchesca» (Бассано, 1877). На рус. яз. : Де-Губернатис, «Фр. Петрарка и его юбилей» («Вестн. Европы», 1874 г., кн. 9); Корелин, «П. как политик» («Русская Мысль», 1888 г., кн. 7 и 8).
М. К.
Петрашевцы
Петрашевцы. – В истории новейшей русской литературы так наз. дело Петрашевского или петрашевцев занимает видное место, потому что ни в одном из русских политич. процессов не участвовало столько литераторов и ученых. Кроме самого Петрашевского, издавшего, под псевдонимом Кириллова, замечательный «Словарь иностран. слов», был замешаны Достоевский, Плещеев. Пальм, Дуров, Толь, химик Ф. Львов, гигиенист Д. Д. Ахшарумов – замешаны непосредственно, потому что бывали на пятницах Петрашевского и были там переписаны. Но кружок Петрашевского, посредством отдельных членов своих (Дурова, главн. обр.), стоял в тесной связи со множеством других, где рассуждали совершенно в том же духе о притеснениях цензуры, о безобразии крепостного права, о продажности чиновничества, где с страстным интересом читались и комментировались теории Кабе, Фурье, Прудона и, наконец, с восторгом слушалось письмо Белинского к Гоголю. Один из таких кружков собирался у Иринарха Введенского ; к числу его участников принадлежали молодые литераторы и студенты Г. Е. Благосветлов, А. П. Милюков и Н. Г. Чернышевский. Известный Вигель, знавший об этих собраниях и тесной связи их с собраниями у Петрашевского, сделал в этом смысли донос, и только отсутствие точных сведений у Липранди, а всего более заступничество Ростовцева, очень любившего Введенского, спасли последнего и друзей его. Кроме того, ускользнули от преследования многие из бывших на собраниях у самого Петрашевского, как напр. Энгельсон, впоследствии деятельный участник Герценовской «Полярной Звезды», известный теоретик новейшего славянофильства – Николай Данилевский, М. Е. Салтыков-Щедрин и долгое время усердно посещавший пятницы Петрашевского Аполлон Майков. Наконец, к П. можно причислить двух первоклассных писателей, которые только потому не попали в число подсудимых, что умерли раньше начала следствия: Валериана Майкова и Белинского. Валериан Майков был очень дружен с Петрашевским и принимал большое участие в составлении «Словаря иностранных слов» Кириллова, который был одним из крупнейших corpus delicti процесса. Белинский, за свое письмо к Гоголю, вероятно был бы причислен к преступнейшей категории сообщества", так как многие из П. только и были повинны что в распространении этого письма. Окончательный приговор генерал-аудиториата относительно Плещеева мотивирован так: «Плещеева, за распространение письма Белинского, лишить всех прав состояния и сослать в каторжную работу на заводах на 4 года». Одним из мотивов, на основании которых Головинский, Достоевский, Пальм присуждены к смертной казни, выставлено недонесение о распространении письма Белинского. Дело Петрашевского долго составляло предмет государственной тайны. Самое имя Белинского было изъято из обращения и даже в первые годы царствования Александра II не произносилось в печати прямо, а заменялось выражением: «критик гоголевского периода». Эта таинственность, в связи с суровым наказанием, понесенным участниками «общества пропаганды», создала представление о деле Петрашевского, как о серьезном политич. заговоре, который часто ставился наряду с заговором декабристов. Такое представление рушилось после обнародования документов, относящихся к делу П. «Члены общества» – говорил в своем докладе Липранди – «предполагали идти путем пропаганды, действующей на массы. С этой целью в собраниях происходили рассуждения о том, как возбуждать во всех классах народа негодование против правительства, как вооружать крестьян против помещиков, чиновников против начальников, как пользоваться фанатизмом раскольников, а в прочих сословиях подрывать и разрушать всякие религиозные чувства, как действовать на Кавказе, в Сибири, в Остзейских губерниях, в Финляндии, в Польше, в Малороссии, где умы предполагались находящимися уже в брожении от семян, брошенных сочинениями Шевченко(!). Из всего этого я извлек убеждение, что тут был не столько мелкий и отдельный заговор, сколько всеобъемлющий план общего движения, переворота и разрушения». На самом деле, однако, по суду оказалось совершенно иное. «Буташевич-Петрашевский» – сказано в докладе генер. аудиториата – еще с 1841 г. «пытался поселять зловредные начала либерализма в молодом поколении». Начиная с 1845 г., Петрашевский «собирал у себя в известные дни знакомых ему учителей, литераторов, студентов и вообще лиц разных сословий и постоянно возбуждал суждения, клонившиеся к осуждению существующего в России государственного управления». Не довольствуясь этим, Петрашевский, в конце 1848 г., совещался с Спешневым, Черносвитовым, Момбелли. Дебу, Львовым «об учреждении тайного общества, под названием, как сами они выражались, товарищества или братства взаимной помощи из прогрессистов и людей передовых мнений, которые бы могли двинуть гражданский быт вперед, на новых началах, посредством возвышения друг друга; однако же, это общество, по разномыслию членов, не состоялось». Итак, люди ни разу не пошли дальше отвлеченных рассуждений, даже в теории не могли сговориться относительно какой-либо организации. Тем не менее, суд сошелся с Липранди в общей оценке «общества» и приговорил всех участников его к смертной казни. Суровый приговор был мотивирован исключительно «преступными разговорами», «вредными идеями», «гнусным либерализмом», как выразился Момбелли в своем покаянном показании. Высказанные на собраниях у Петрашевского «вредные мысли» сводились к следующему: Ястржембский 18 марта произносил речь, которая «была усеяна солью на здешнее чиномание», Он же с похвалою отозвался о Прудоне, но «Ламартина разбирал с самой дурной стороны», Головинский на собрании 1 апреля «отличался красноречием, дерзостью выражений и самым зловредным духом, разбирая три главные вопроса: освобождение крестьян, свободу книгопечатания и преобразование судопроизводства». Кузьмин "принимал участие в прении о тех же вопросах ". Тимковский, «говоря о намерении принести жалобу в правительствующий сенат на неправильное его увольнение от службы, присовокупил, что этим единственно хочет подать пример и другим, подобно ему отставленным от службы, которые теряют вместе с службою и свое пропитание». Ахшарумов «говорил, что вопросы о судопроизводстве и об освобождении крестьян должны разрешиться в один и тот же день». Григорьев "принимал участие в прениях об освобождении крестьян. Дуров, в «заседании» 25 марта, читал свое пропущенное цензурою и следовательно свободно обращавшееся в книжной торговле предисловие к сочинениям Хмельницкого. «Все общество рукоплескало. Дуров жаловался, что цензура многое не пропустила, но Петрашевский прибавил: все должны стараться писать в подобном духе, потому что, хотя цензура вымарает десять, двадцать мыслей и идей, но хотя пять, да всетаки останутся» (Полный список всех участников в деле П.: 1) титул. сов. Михаил Буташевич-Петрашевский (27 л.), 2) помещик Курский губ. Николай Спешнев (28 л.) , 3) поручик л.-гв. московского полка Николай Момбелли (27 л.), 4) поручик, л. гв. конногренадерского Ник. Григорьев., 5) штабс-капитан л. гв. егерского полка Федор Львов (25 л.); 6) студент спб. университета Павел Филиппов (24 л.), 7) кандидат спб. университета. Дмитрий Ахшарумов (26 л.), 8) студент спб унив. Алекс. Ханынов (24 л.). 9) служащий в азиат. дип. Конст. Дебу 1-й (38 л.), 10) служащий там же Иппол. Дебу 2-й (25 л.), 11) служащий там же Ник. Кашкин (20 л.), 12) отст. коллеж. ассес. Литератор Серг. Дуров (33 л.), 13) отставной инж.поруч. литератор Фед. Достоевский (27л.), 14) не служащий дворянин литератор Алексей Плещеев (23 л.), 15) титул. советн. Вас. ГоловинскиЙ (20 л.), 16) учитель главн. инжен. учил. Феликс Толь (26 л.). 17) помощник инспектора в технол. инст. Ив. Ястржембский (34 л.), 18) поруч. л гв. терского полка Александр Пальм (27 л.), 19) тит. сов. Конст. Тимковский (35 л. ). 20) отст. коллеж. секр. Алекс. Европеус (27 л.); 21) мещанин Петр Шапошников (28 л.), 22) сын поч. гражд. Вас. Катепев (19 л.), 23) отст. подн. (бывший исправник) Раф. Черпосвитов (39 л.)). П. сильно увлекались идеями франц. социальных реформаторов, но в этом увлечении не было ничего политически опасного, и притом оно было общим весьма многим образованным людям того времени (см. воспоминания Панаева, Анненкова, Милюкова, Достоевского, Салтыкова, письма Белинского и мн. др.). Разговоры о Нью-Ланарк Оуэна, об «Икарии» Кабэ, о «фаланстерах» Фурье, о Прудоне, Луи-Блане составляли преобладающую тему задушевных бесед, имевших безусловно платонический характер. Из социальных систем собеседники черпали только общегуманную подкладку, стремление положить общее благо, правду и справедливость в основу общественной жизни. Об устройстве фаланстеров в России они не думали. Особое положение между П. занимали только трое – Спешнев, Момбелли и Петрашевский, а с специально-военной точки зрения – и Григорьев. В бумагах Спешнева был найден проект обязательной подписки членов предполагаемого «русского общества», по которой они, на случай надобности, обязываются «не щадя себя принять полное открытое участие в восстании и драке». Суд установил, что проект этот есть единичное дело Спешнева, о котором ничего не знал даже глава «заговора» – Петрашевский. В бумагах Момбелли были найдены «в высшей степени дерзкие выражения против священной особы Его Величества». Важность этого обстоятельства увеличивалась в весьма сильной степени тем, что Момбелли был офицером. С точки зрения нарушения военной дисциплины был виновен и автор «Солдатской Беседы», Григорьев, хотя «беседа» только констатировала те тяжкие условия солдатской службы того времени, улучшение которых всегда ставится в число крупнейших заслуг имп. Александра II. Не свидетельствуют о серьезности замыслов П. и показания, данные ими во время следствия и суда – показания, выражающие, большею частью, раскаяние и сожаление. Только сам Петрашевский, по замечанию следственной комиссии, один из всех арестантов являлся «дерзким и наглым» и объявил, «что, стремясь к достижению полной, совершенной реформы быта общественного в России, желал стать во главе разумного движения в народе русском»; но Петрашевский был, что называется, «человек беспокойный», не желал принять помилования по амнистии 1856 г., настаивал на пересмотре дела и даже в самый разгар новых веяний cумел восстановить против себя такого человека, как граф Муравьев Амурский, крайне мягко относившийся к политическим ссыльным. И однако сам Петрашевский, когда в Дуровском кружке возникла мысль обзавестись тайною литографиею для распространения фурьеристских взглядов, решительно протестовал против такого намерения, которое и было оставлено. Как только общественная атмосфера изменилась, Петрашевский стал искренним другом правительства. Одним из главных пунктов обвинения против Петрашевского послужил изданный им «Словарь иностранных слов» (см. выше), беспрепятственно пропущенный цензурою и даже посвященный вел. князю Михаилу Павловичу. Написанный страстно и увлекательно, «Словарь» имел в виду стать чем-то вроде Вольтеровского «Dictionnaire phlIosophique». Слог его несколько похожий на проповедь, был вообще в ходу в сороковых годах, под влиянием «Parols d'un croyant» Ламеннэ. Основное стремление словаря – показать, что обновление обветшалых форм жизни есть необходимое условие всякого истинно человеческого существования. Словарь мечтает о гармонии общественных отношений, о всеобщем братстве и солидарности. Конституциею составители словаря не очарованы; по их словам, "это хваленое правление – ничто иное, как аристократия богатства. " Столь же враждебно отношение словаря к капитализму. В общем, словарь есть живое отражение идей, шедших к нам из Франции сороковых годов. Как и во всем, что исходило от П., в нем не было ничего грозившего общественному спокойствию. Подводя итоги, нельзя не придти к заключению, что «общество пропаганды» в действительности было обществом либеральных журфиксов. Совершенно справедливо говорит Достоевский в «Дневнике писателя»: «название П. неправильное, ибо чрезмерно большое число, в сравнении с стоявшими на эшафоте, но совершенно таких же как мы П. осталось совершенно нетронутым и не обеспокоенным. Правда, они никогда и не знали Петрашевского, но совсем не в Петрашевском было и дело, во всей этой давно прошедшей истории». П. были, в сущности, только тонерами идей, которые чрез несколько лет стали интегральною частью правительственной программы. Наряженный над ними военный суд нашел, однако. что «пагубные учения, породившие смуты и мятежи во всей Зап. Европе и угрожающие ниспровержением всякого порядка и благосостояния народов, отозвались, к сожалению, в некоторой степени и в нашем отечестве. Горсть людей, совершенно ничтожных, большею частью молодых и безнравственных: мечтала о возможности попрать священнейшие права религии, закона и собственности». Все подсудимые были приговорены к смертной казни расстрелянием; но, принимая во внимание разные смягчающие обстоятельства, в том числе раскаяние всех подсудимых, суд счел возможным ходатайствовать об уменьшении им наказания, а Пальму испрашивал даже полное прощение. Наказания действительно были смягчены: Петрашевскому назначена каторга без срока, Достоевскому – каторга на 4 года, с отдачей потом в рядовые, Дурову – тоже самое, Толю – 2 года каторги, Плещееву отдача рядовым в оренбургские линейные батальоны и т. д. Пальм был переведен с тем же чином в армию. Не смотря на это смягчение, П. пришлось выдержать, как с содроганием вспоминает Достоевский, «десять ужасных, безмерно страшных минут ожидания смерти». 22 декабря 1849 г. они были привезены из Петропавловской крепости (где они провели 8 месяцев в одиночном заключении) на Семеновский плац. Им прочли конфирмацию смертного приговора; подошел с крестом в руке священник в черной ризе, переломили шпагу над головою дворян; на всех, кроме Пальма, одели предсмертные рубахи. Петрашевскому, Момбелли и Григорьеву завязали глаза и привязали к столбу. Офицер скомандовал солдатам целиться... Один Кашин, которому стоявший возле него оберполицмейстер Галахов успел шепнуть, что все будут помилованы, знал, что все это – только церемония; остальные прощались с жизнью и готовились к переходу в другой мир. Григорьев, который и без того от одиночного заключения несколько повредился в уме, в эти минуты совсем его лишился. Но вот ударили отбой; привязанным к столбу развязали глаза и прочли приговор в том виде, в каком он окончательно состоялся. Затем всех отправили обратно в крепость, за исключением Петрашевского, которого тут же на плацу усадили в сани и с фельдъегерем отправили прямо в Сибирь. Ср. «Записки» И. Н. Липранди в «Русской Старине» (1872,. №7); "Общество пропаганды в 1849 г. " (Лиц., 1875); «Новое Время», 1881 г. № 1790; Плещеев, в «Молве» (1881, № 50); Вуич, в «Порядке» (1881, № 48); Милюков, в «Русской Старине» (1881, № 3); «Pyccкие Инвалиды», 1849, №. 276 (приговор); Ор. Миллер, «Биография Достоевского»; Достоевский, «Дневник писателя»; В. И. Семевcкий, «Крестьянский вопрос» (т. 1) и в «Сборнике правоведения» (т. 1). В беллетр. форме дело Петрашевского представлено в романе Пальма, «Алексей Слободин» и в «Итогах жизни», П. М. Ковалевского («Вестник Европы», 1883, №№ 1 – 3).
С. Венгеров.
Теги: Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона
Просмотров: 4 | Добавил: creditor | Теги: словарь Брокгауза и Ефрона | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
avatar
close