Главная » Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона
16:25
Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона
Друиды
Друиды (лат. Droides, по-галльски druich, dravid) – так наз. жрецы у кельтических народов в древней Галлии и Британии. В Галлии, во времена Цезаря, они составляли замкнутое, но не наследственное сословие, которое, наравне с знатью, отличалось от остального народа тем, что было свободно от податей и отправления воинской повинности. В качестве жрецов Д. совершали частные и общественные жертвоприношения, на священных местах. Они считались прорицателями, были судьями в спорах между отдельными лицами и племенами, занимались врачеванием, изучали течение небесных светил, деление времени, владели искусством письма. Их наука держалась в тайне от народа и вступавшим в сословие в течение долгого времени преподавалась устно. Со времени покорения галлов римлянами совершенно прекращается политическое значение Д. Император Клавдий запретил друидическое богослужение, но кровавый культ Д. еще довольно долго продолжал тайно свое существование. Британию галлы считали настоящей родиной Д. В Галлии, близ теперешнего Шартра, находилось главное святилище Д. В Британии в царствование Клавдия и Нерона главным местопребыванием Д. был остров Мона (Энглези). cм. Barth, «Ueber die D. der Kelten» (1826); Barghon Fort-Rion, «Le druidisme au moyen age» (1874).
Дуализм
Дуализм в религии и философии – общее название учений; все сводящих к двум противоположным принципам: материи и духу, доброму началу и злому.
Дуб
Дуб (Quercus L.). – Деревья и кустарники из семейства блюдценосных (Cupuliferae) и подсемейства дубообразных. Сюда относится 200, а по Бентаму и Гукеру даже 300 видов. Многие виды этого рода принадлежат к числу так называемых вечнозеленых, т. е. снабжены листьями кожистыми и остающимися на растении по несколько лет. У других листья опадают ежегодно или, высыхая, остаются на дереве и разрушаются, постепенно. У одних, у большинства вечнозеленых, листья цельные, у других лопастные. Цветы мелкие, однополовые: мужские и женские на одном и том же растении. Женские цветы образуют небольшие пучочки или сережки, мужские собраны висячими или стоячими, часто длинными сережками. Цветочные покровы простые, слабо развитые, во при основания женских цветов образуется множество чешуевидных листочков, сидящих на кольчатом валике, который есть не что иное, как разросшееся цветоложе. При созревании плодов этот валик вместе со своими чешуями разрастается еще больше и таким образом формируется то характерное блюдце, которое облекает снизу дубовый плод или желудь. У разных видов Д. величина желудей и форма чешуек крайне разнообразны: у одних, как у наших, чешуйки весьма малы, у других, как у венгерского Д. – они длиною почти в сантиметр, отвернуты и т. д. Завязь цветов Д. почти всегда 3-гнездая, но во время созревания плодов разрастается только одно гнездо и получается односемянный плод с крепким, кожистым околоплодником, причисляемый справедливо к числу орехообразных плодов. Разные виды Д. распространены в умеренных и теплых странах обоих материков; в жарких странах – в горах. В Южной Америке, за исключением ее оконечности, нет ни одного; нет их также в Австралии; в Африке только в странах при Средиземном море. В средней Европе их до 20. В коренной России значительно распространен только 1 вид – Q. pedunculata – обыкновенный Д. с двумя разновидностями, хорошо и до сих пор не установленными: различие между ними заключается в том, что одна цветет в середине или в конце весны – это летний Д., а другая – двумя или тремя неделями позже, – это зимний Д. Дуб доходит в сев.-зап. России, в Финляндии, до 60° и даже 61° с. ш. В восточном направлении северный предел распространения Д. постепенно спускается к Ю., и, подходя к Уральскому хребту, понижается до 57° и несколько южнее. За Уралом Д. исчезает. Во всей Сибири его нет. Но в приамурских странах появляется совершенно другой вид – Q. mongolica. В зап. России попадается весьма распространенный в остальной Европе вид Q. sessilifolia. Вероятно, он растет и в других местах средней России, но распределение его точно еще не выяснено. Оба эти Д. составляют главный состав дубовых лесов и рощ наших, число и обширность которых с каждым годом уменьшаются. Дубовый строевой и поделочный лес дают главным образом названные русско-европейские виды. Из остальных Д. всего важнее пробковые: Q. occidentalis и Q. suber, растущие в южной Франции, Испании и Алжире. Они замечательны необыкновенно толстым слоем пробки, образующимся в их коре. Слой этот бывает в несколько см. толщины и идет на приготовление бутылочных пробок. Снятие этого пробкового сдоя начинается с 10-ти или 15-летних деревьев. Первая пробка не годится, но через 8 – 12 лет нарастает новая, которая и идет в дело. После второй съемки снимается через известный промежуток времени третий сдой и т. д. Вечнозеленый Д. Q. Ilex L., растущий в Италии и в средиземной области вообще, дает сладкие желуди, употребляемые в пищу. Тем же отличаются многие Д. на В и в теплых странах Америки, особенно в Калифорнии. Желуди наших Д. идут только на приготовление желудевого кофе. Дубовая кора содержит много дубильной кислоты, а потому идет на дубление кож. Наконец, некоторые виды Д. посещаются насекомыми из рода Cynips, определяющими своим уколом и кладкою яиц образование на листьях так называемых чернильных или дубильных орехов, служащих для дубления и приготовления красок. Такие орешки образуются и на наших Д., на малоазиатском и греческом Д. – Q. infectoria и пр. В тех же странах растет Q. aegilops, плодовые блюдца которого идут также на дубление и составляют предмет значительной торговли.
А. Бекетов.
Дублин
Дублин (Dublin, по-ирландски Ballyath-cliath или Dubhlinn – черная лужа; Eblana Птоломея) – столица Ирландии, резиденция вице-короля, при впадении р. Лиффи в Дублинский зал. Ирландского моря. Средняя годовая температура 9, 5°С, зимняя 4° С, летняя 15° С. Дублинский замок – здание в стиле всевозможных эпох; в нем арсенал, оружейная палата. Великолепное здание биржи, собор св. Патрика; памятники в честь Вильгельма III, Георгов I и II, Нельсона, Веллингтона. В здании ирландского банка помещался прежде ирландский парламент. Дублинский протестантский унив., в здании Тринити-колледж, основанный в 1591 г., с библиотекой в 220000 том.; рим. католич. унив., с медицин. школой, королевский унив. (основ. 1880) – высшее экзаменационное учреждение для всех колледжей Ирландии; королевская академия наук; медицинская коллегия; школа фармацевтов; королевская ирландская и ибернийский академ.; королевский колледж прикладных наук; Александра-колледж (высшие женские курсы); 240 народн. школ, с 27000 учен. Общество ирийских древностей, зоологическое, геологическое, земледельческое и садоводства; музей ирландской промышленности, национальная картинная галерея. В Феникс-Парке зоологический сад. Окрестности города очень живописны. Д. – древний город, существовавший еще во времена Птолемея. В начале IX в. был взят датчанами, удерживавшими его за собою в течение нескольких столетий. В 1169 г. взят англичанами; с 1541 г. сделан резиденцией вице-короля Ирландии. Жителей 361891 (1891). Гавань, с обширными верфями и доками, защищена от наводнения гранитными дамбами, длиною до 7000 м. Усиливающееся в последнее десятилетие обмеление вызвало устройство нового рейда Кингстон, южнее Д.; но после обширных работ по углублению (до 1891 г., около 500 тыс. фунт. ст.) в гавань Д. входят свыше 10000 судов ежегодно, преимущественно каботажного судоходства. Ввоз в 1889 г. 2,28 милл фунт. ст.; вывоз 1,6 милл. фунт. ст. Известны водочные (виски) и пивоваренные (портер) заводы; есть литейные машиностроительные заводы, но, за недостатком воды, промышленность фабричная не особенно развита.
Дукат
Дукат – золотая монета, ценою около 3 рублей. Уже в 1100 г. в Сицилии и Италии название это давали византинам, так как импер. Константин Х-ый и сын его Михаил VII помещали на этой монете свою фамилию, Дука. В XII веке стали чеканить Д. и в Италии, а в конце XIII в. они появляются в Венеции, кажется впервые при доже Дандоло (около 1279 г.). В Италии Д. получили название «цехинов» (от «zecca» – монетный двор). Венецианские Д., отличаясь своею чистотою (около 993 1/18 тыс. чистого золота), быстро распространились в Европе и после конвенции 1559 г. чеканились почти всеми государствами. В Австрии она существуют и доныне. Из Зап. Европы Д. перешел и в Россию, где получил название «червонца».
Думы
Думы – песни вольного размера, исполняемые под звуки бандуры или кобзы, произведения малорусского казацкого эпоса, одно из замечательнейших явлений славянской поэзии. Д. резко отличаются от великорусских былин. Былины уже издавна забывались народом и сохранились только в захолустьях, незатронутых исторической жизнью; Д. до последних десятилетий оставались фактом народной жизни, хотя и были достоянием не всего народа, а кобзарей, странствующих певцовслепцов. Д. выросли из живых событий, еще свежих в народной памяти, изображенных с неостывшим еще возбуждением народной борьбы. При всем поэтическом колорите этих произведений, в них нередко с точностью может быть указан исторический факт, послуживший им основанием, лицо, выбранное в герои, наконец, общественные и бытовые отношения эпохи казачества. Д. рассказывают о борьбе с турками и татарами в степях и на Черном море, о войнах с Польшей, рисуют одинокую смерть раненого казака в степи, бедствия невольничества; с особенной любовью описываются образы народных героев, которые каким-либо необычным способом избавили себя и товарищей от ужасной неволи, как, напр., в Д. о Самойле Кошке или Кишке, замечательнейшей и по своему объему, и по своим поэтическим достоинствам. Главный мотив в Д. – идея свободы личности от всякого рода насилий. В Д. воспроизводится тот момент в истории казачества, когда оно не выделилось еще в привилегированное сословие. Одна только Д. о Ганже Андыбере изображает сословную рознь в среде самого казачества; все ее симпатии на стороне казака-нетяги (неудачника), презираемого «дуками-серебряниками».
В Д. ярко отражается душевный склад малороссиян, заключающийся в лирическом отношении к явлениям жизни и выражающийся то в элегическом, то в сатирическом настроении, то в соединении того и другого. В полном соответствии с этим внутренним строем Д. находится стихотворная их форма, поддающаяся всем оттенкам господствующей над нею мысли. В этой неразрывной связи вольного стихотворного размера и внутреннего строя Д. и кроется тайна их поэтической привлекательности. В Д. редко встречаются стихи, равномерные по объему: есть стихи более чем в 40 слогов, и стоять они рядом со стихами в 7 и 8 слогов; иногда стих в 20 слогов стоит рядом с 10-сложным, а этот последний – с 5 и 4-хсложным. Каждый стих Д., каков бы ни был его объем, заключает в себе одно риторическое ударение. Для более отчетливого отличения одного стиха от другого служит рифма, преимущественно глагольная, причем одна и та же рифма соединяет иногда более десятка стихов. От однообразия рифм получается впечатление текучей, плавной речи. Все Д. поются одним заунывным напевом, чрезвычайно типичным, но по музыкальному рисунку очень незамысловатым (А. С. Фаминцин «Домра и сродные ей музыкальные инструменты», СПб., 1891, затронувший вопрос о музыке Д., находит, что мелодии их «основываются по большей части на своеобразных гаммах, хроматически украшенных. Эти гаммы, с их напряженными чрезмерными интервалами, совсем неизвестны и чужды великорусскому слуху и мало свойственны малорусскому народному пению». Нет, однако, оснований предполагать непосредственные иноземные влияния на стиль бандуристов-слепцов, так как в самом быту южнорусск. казачества было не мало вост. элементов, начиная хотя бы с кобзы, заимствованной у татар). Пользуясь подвижностью стиха, для которого необязательна соразмерность частей, исполнитель Д. является его истолкователем, придавая ему то или другое выражение, сообразно с настроением собственного чувства. Отсюда лирический, страстный тон, который вносит особую задушевность в музыкальное исполнение Д. Нередко в самом конце Д. певец прерывает нить рассказа, чтобы высказать свою мысль, обыкновенно содержания нравоучительного. Логическим требованиям мысли, стремящейся к выражению всестороннему, законченному, вполне соответствует и периодическая речь, которая преобладает в Д., постоянное употребление сложных предложений, переполненных предложениями придаточными и всякими пояснительными словами, отчего течение речи замедляется, и она делается тягучей. Встречаются часто образцовые периоды, как будто составленные по всем правилам риторического искусства: только неподдельная искренность, присущая народному слову, заставляет верить, что эти периоды созданы народом, а не написаны рукой опытного стилиста. В самом языке Д., который позднейшие кобзари сами не считали языком простым, обыкновенным, замечаются черты, сближающие Д. с произведениями старинной южнорусской письменности (книжные, церковнославянские элементы речи, постановка глагольных сказуемых в конце предложения). Эти отражения книжных влияний, давно уже подмеченные исследователями, но с особенною силою выставленные Н. Житецким («Мысли о народных Д.», Киев 1893), проливают некоторый свет на происхождение Д. Певцы Д. стояли на высоте национального самосознания, представителем которого было в свое время казачество. Д. вышли из той полународной, полукнижной среды старцев или дидов и странствующих школьников, которая сосредоточивалась в шпиталях и школах старинной Малороссии, стоявших под попечением церкви. Эта среда и послужила почвой для взаимодействия песенного и виршевого творчества, на которой выработалось своеобразное поэтическое творчество Д., народное по мировоззрению и языку и в то же время книжное по особенному складу мысли и способам ее развития и выражения. Самый язык Д. представляет замечательное приспособление книжных. элементов речи к народным. Д. предназначались для широкого круга слушателей, которые искали в них серьезного ответа на вопросы жизни семейной, общественной и политической. Вот почему творцы Д. и облекали свою мысль в поэтические образы, почерпнутые из близкого народу песенного материала. Влияние песни наиболее сильно в Д. более ранней эпохи. Если событие, изображенное в Д., было совсем не заурядное или же слишком известное поэту, который мог быть очевидцем и даже непосредственным участником его, то песни теряли свое значение: творец. Д. предоставлен был самому себе и должен был искать вдохновляющего настроения в самом событии. Таковы, напр., Д., изображающие эпоху Богдана Хмельницкого: они отличаются ярким колоритом, так как слагались под непосредственным впечатлением событий, и в то же время сухим реализмом, в котором слышится жесткий смех над побежденным врагом; нет в них почти ничего, что напоминало бы тонкий и нежный рисунок народных песен. В XVIII в. быстрый натиск кровавых событий заставил, по-видимому, певцов перейти к более подвижной форме поэзии, чем Д., да и в сознании самих гайдамаков помутились уже старые идеалы казачества; поэтому и деяния их не могли быть воспроизведены в Д. с их обычным окончанием – прославлением героев. Д. сохранились в гетманщине, где в среде мелкого хуторного панства не утратились поэтические предания казацкой старины, воспетой в Д.; здесь приютились певцы народных Д., но в XVIII в. они уже не обладали творческой силой: ни одно событие XVIII в. не воспето в Д. Лишь из первых годов этого ст. мы имеем полу-песню, полу-думу о популярнейшем герое старинной Малороссии – Семене Палии; но уже в самом смешении двух разных стилей выразилось падение творчества Д.
Впервые о Д. упоминается в анналах Сарницкого под 1506 г., т. е. почти в одно время с первыми литературными известиями о самом казачестве. Ныне название это почти неизвестно в народе; позднейшие кобзари называли Д. псалмами или же песнями про старовину. Первый опыт собирания Д. сделан кн. Н. А. Цертелевым в 1819 г.; затем Д. появились в сборниках Максимовича, Срезневского, Лукашевича, Метлинского, Костомарова, Антоновича и мн. др. При издании Д. не обошлось дело без обмана: вместе с подлинно-народными Д. пущено было в обращение и несколько подложных, но последние были окончательно выделены Костомаровым («Вестник Европы», 1874 г., № 12). В Галиции слово Д. сохранилось в древнем южнорусском значении, в смысли песни вообще. Указания на литературу см. в вышеназванном соч. И. Житецкого, который приводить и исследует варианты Д. по замечательной рукописи А. А. Котляревского. Ср. еще Neyman, «Dumy ukraiuskie» (Odbitka z «Ateneum», 1885); Лисовский, «Опыт изучения малорусских Д.» (Полтава, 1890). Музыка Д. записана Лисенко в «Записках юго-западного отдела Имп. русск. географ. общ.» (т. I, Киев, 1874) и в «Киевской Старине» (1888 г., № 7). Думные дворяне – третий разряд (чин) постоянных членов боярской думы, впервые упоминаемый в 1572 году. По мнению Соловьева, Сергеевича («Русские юридические древности». т. I) и Ключевского («Боярская дума»), Д. дворян нужно разуметь в под боярскими детьми, «которые живут в думе» и которые упоминаются в статейных списках с 1534 г. По положению в думе и при встречах с государем Д. дворяне стояли ниже введенных бояр и дворян с старинными знатными фамилиями. Шереметевская боярская книга сохранила имена 12 Д. дворян XVI в. Из списка их видно, что в это звание назначались как лица старинных княжеских и боярских фамилий, так и люди совершенно новые (последних – гораздо больше). То же замечается и в XVII в. Из 42 фамилий, члены которых были возведены в это звание в первые 75 лет этого века, только две (Собакиных и Сукиных) принадлежат к старым и известным, достигшим окольничества и даже боярства в XVI в.; все остальные незнатного происхождения. Д. дворянам удавалось иногда достигать окольничества и боярства (напр. С. И. Заборовский, А. С. Матвеев, К. И. Нарышкин). Упоминания о Д. дворянах прекращаются в самом начале XVIII в.
В. Р.
Думный генерал
Думный генерал – чин, существовавший до Петра Вел. Д. генерал заседал в думе, считаясь выше постельничего и ниже думных дворян и окольничих. Оклад его равнялся окладу крайчего и постельничего. За отличие Д. генералов возводили в окольничих.
Дунс Скот
Дунс Скот (Johannes Dunsius Scotus) – по прозванию Doctor subtilis, также Dr Marianus) – последний и самый оригинальный представитель золотого века средневековой схоластики и в некоторых отношениях предвестник иного мировоззрения, род., по всей вероятности в г. Дунсе (в южн. Шотландии), по другим предположениям – в Нортумберленде или в Ирландии; показания о годе рожд. колеблются между 1260 и 1274 гг. Сведения о жизни Д. Скота имеют наполовину легендарный характер. Несомненно, что он с большим успехом преподавал теологию в Оксфорде, а потом в Париже. Здесь в 1305 г. он защитил докторскую диссертацию, в которой отстаивал (против доминиканцев-томистов) изначальную непорочность Пресв. Девы (Immaculata Conceptio). По легенде, в этом диспуте произошло чудо в пользу Д. Скота: мраморная статуя Богородицы одобрительно кивала ему головою. Исторически достоверно, что парижский факультет признал доводы Д. Скота настолько убедительными, что тогда же постановил требовать впредь ото всех, ищущих ученой степени, клятвенного исповедания веры в непорочное зачатие (за пять с половиной веков до провозглашения этого догмата папою Пием IX). Вызванный в Кёльн по церковным делам, Д. Скот скончался там от апоплексического удара, как полагают, в 1308 г. – По преданию, Д. Скот казался в первой молодости чрезвычайно тупоумным и лишь после одного таинственного видения стал обнаруживать свои богатые духовные силы. Кроме богословия и философии, он приобрел обширные сведения в языкознании, математике, оптике и астрологии. В свою непродолжительную жизнь он написал очень много; полное собрание его сочинений (издание Ваддинга, Лион, 1639 г.) заключает в себе 12 томов in folio. Главные его соч. – комментарии на Аристотеля, Порфирия и в особенности на Петра Ломбарда. – Чем был Фома Аквинский для доминиканцев (привилегированным учителем ордена), тем же сделался Д. Скот для францисканцев, полагают, поэтому, что он сам был из монахов св. Франциска, но это не доказано; существенная противоположность его учения томизму достаточно объясняет приверженность к нему францисканцев. Насколько допускали общие пределы схоластического миросозерцания, Д. Скот был эмпириком и индивидуалистом, твердым в религиозно-практических принципах и скептиком относительно истин чисто умозрительных (в чем можно видеть одно из первых проявление британского национального характера). Он не обладал, да и не считал возможным обладать стройною и всеобъемлющею системою богословскофилософских знаний, в которой частные истины выводились бы а priori из общих принципов разума. С точки зрения Д. Скота, все действительное познается только эмпирически, чрез свое действие, выпытываемое познающим. Внешние вещи действуют на нас в чувственном восприятии, и наше познание со стороны реальности своего содержания зависит от предмета, а не от субъекта; но с другой стороны, оно не может всецело зависеть от предмета, ибо в таком случае простое восприятие предмета или его присутствие в нашем сознании составляло бы уже совершенное познание, тогда как на самом деле мы видим, что совершенство познания, достигается лишь усилиями ума, обращаемыми на предмет. Наш ум не есть носитель готовых идей или пассивная tabula rasa; он есть потенция мыслимых форм (species intelligibiles), посредством которых он и преобразует единичные данные чувственного восприятия в общие познания. То, что таким образом познается или мыслится умом в вещах, сверхчувственных данных, не имеет реального бытия отдельно от единичных вещей; но оно не есть также наша субъективная мысль только, а выражает присущие предметам формальные свойства или различия; а так как различия сами по себе, без различающего ума, немыслимы, то, значит, объективное, независимое от нашего ума существование этих формальных свойств в вещах возможно лишь поскольку их первоначально различает другой ум, именно ум божественный. Каким образом в действительном (актуальном) познании формальные свойства вещей (не исчерпываемые единичными явлениями) совпадают с соответствующими формальными идеями нашего ума, и где ручательство такого совпадения – на этот вопрос о сущности познания и о критерии истины мы не находим у Д. Скота, как и у проч. схоластиков, вразумительного ответа. Резче других схоластиков различая веру от знания, Д. Скот решительно отрицал подчиненное отношение наук к теологии. Теология, по Д. Скоту, не есть наука умозрительная или теоретическая; она изобретение не для избежания неведения; при ее обширном объеме, она могла бы содержать гораздо больше знаний, чем теперь в ней содержится; но ее задача не в этом, а в том, чтобы посредством частого повторения одних и тех же практических истин побудить слушателей к исполнению предписанного. Теология есть врачевание духа (medicina mentis); она основана на вере, имеющей своим прямым предметом не природу Божества, а волю Божию. Вера, как пребывающее состояние, а также самые акты веры и, наконец, последующее за верой «видение» суть состояния и акты не умозрительные, а практические. Теоретические познания о Божестве мы имеем лишь настолько, насколько это необходимо для нашего духовного благополучия; при этом Божество познается нами эмпирически чрез испытывание Его действий, частью в физическом мире, частью в историческом откровении. Бога мы не можем понимать, а только воспринимать в Его действиях. Соответственно этому Д. Скот отвергал априорное онтологическое доказательство бытия Божия, допуская только космологическое и телеологическое. Рассматривая мир и мировую жизнь в их положительных и отрицательных свойствах, разум познает Божество как совершенную первопричину, целесообразно действующую, но о собственной индивидуальной действительности Божией мы можем иметь лишь смутное познание. Внутренние определения божества (троичность и проч.), сообщаемые в христианском вероучении, не могут быть выведены или доказаны разумом; они не имеют также характера истин самоочевидных, а принимаются лишь в силу авторитета их сообщающего. Однако, эти данные откровения, будучи свыше сообщены человеку, становятся затем предметом разумного мышления, извлекающего из них систематическое знание о вещах божественных. На этом основании и Д. Скот предается умозрениям о предметах веры, первоначально недоступных разуму. Хотя Бог сам по себе есть существо абсолютно простое (simpliciter simplex), невыразимое ни в каком понятии, и следовательно Его атрибуты или совершенства не могут иметь в Нем особой реальности, однако, они различаются формально. Первое такое различие – разума и воля. Разумность Божия явствует из Его совершенной причинности, т. е. из всеобщего порядка или связи мироздания; воля Его доказывается случайностью единичных явлений. Ибо если эти явления в своей реальности не суть только следствия общего разумного порядка, а имеют независящую от него собственную причинность, которая однако подчинена Богу, как первой причине, то. следовательно, сама первая причина, помимо своего разумного действия, имеет еще другое, произвольное, или существует как воля. Но как существо абсолютное, или совершенное в себе, Бог не может иметь разум в волю только по отношению к другому, тварному бытию. В Нем самом существуют две вечные внутренние processiones: разумная и волевая – ведение и любовь; первою рождается божественное Слово или Сын, второю изводится Дух Св., а единое начало обоих есть Бог Отец. Все вещи находятся в уме Божием как идеи, т. е. со стороны своей познаваемости, или как предметы дознания; по такое бытие не есть настоящее или совершенное, ибо по Д. Скоту идеальность меньше реальности. Для произведения настоящей реальности к идеям ума (божественного) должна привходить свободная воля Божия, которая и есть окончательная причина всякого бытия, не допускающая дальнейшего исследования.
В философской метафизике Д. Скота характерны его взгляды на материю и его понимание индивидуального бытия (principium individuationis). Д. Скот понимает всеобщность отрицательно – не как полноту всех определений, а напротив, как их отсутствие: самое общее бытие для него есть самое неопределенное, пустое; таковым он признает материю самое по себе (materia prima). Он не разделяет ни Платонова взгляда, по которому материя есть не сущее (to mh on), ни Аристотелева, по которому она есть только потенциальное бытие (to dunmei on): по Д. Скоту материя актуально выделяется из ничего и есть действительный предел творения. Всё существующее (кроме Бога) слагается из материи и формы. Существование материи или ее реальность независима от формы, которою определяется только качество материального бытия. Различные подразделения материи, различаемые Д. Скотом, выражают только различные степени определенности, которую материя получает от своего соединения с формой; сама она везде и всегда одна и та же. Таким образом понятие материи у Д. Скота совпадает с понятием всеобщей субстанции, единого реального субстрата всех вещей. Неудивительно, поэтому, что, вопреки всем схоластическим авторитетам, Д. Скот приписывал материальность человеческим душам и ангелам. Весьма замечателен следующий аргумент: чем какая-нибудь форма совершеннее, тем она действительнее (актуальнее), а чем она актуальнее, тем сильнее внедряется она в материю и прочнее ее с собою соединяет; но формы ангела и разумной души суть совершеннейшие и актуальнейшие, и, следовательно, всецело соединяют с собою материю, а потому и не подвергаются количественному распадению, так как имеют свойство силы единящей.
Полагая в основу всего существующего в мире единую неопределенную материю или субстанцию и понимая совершенство как форму всецело овладевшую материей и определившую ее, Д. Скот представлял себе мироздание как постепенное восхождение от общего к индивидуальному, от слитного к раздельному, от неопределенного к определенному, от несовершенного к совершенному. Невольно соединяя схоластические понятия с древними образами северной мифологии, он сравнивает вселенную с огромным деревом, которого корень – первая материя, ствол – видимое вещество, ветви – физические тела, листья – организмы, цветы – человеческие души, а плоды – ангелы. Д. Скот первый из философов христианского мира стал в космологии на точку зрения генетическую, ясно и решительно высказал ту идею постепенного развития (снизу вверх), которая во всей своей односторонности была в наши дни разработана его соотечественником Гербертом Спенсером. Представление вселенной как самостоятельного, из себя развивающегося целого, есть философ. заслуга Д. Скота, хотя он не сумел связать этой идеи с основными истинами теологии, в которые искренно верил. В каком действительном отношении формы природного бытия находятся к соответствующим идеям божественного ума? И далее: если идеи божественного ума становятся действительными вещами чрез привхождение к ним актов божественной воли, а с другой стороны, основа всякого реального бытия в мире есть всеобщая субстанция или первая материя, то спрашивается: в каком же отношении между собою находятся эти два первоначала всякой реальности? Удовлетворительного, в философском смысле, решения обоих этих допросов мы не находим у Д. Скота. Отожествляя всеобщее с неопределенным в своей materia prima и видя в ней низшую ступень, minimum бытия, Д. Скот естественно признавал положительный полюс бытия, maximum реальности, за существованием единичным или индивидуальным, как представляющим высшую степень определенности. Вопреки большинству своих предшественников и современников в философии Д. Скот понимал индивидуальность не как что-то привходящее (accidens) к сущности, а как нечто существенное, само по себе (entitas). Совокупность свойств, характеризующих Сократа и отвечающих на вопрос, что есть Сократ – так назыв. у схоластиков quidditas – еще не составляет индивидуального существа Сократа, как этого лица, ибо вся эта совокупность мыслимых свойств могла бы принадлежать нескольким субъектам в следовательно не есть настоящая индивидуальность этого субъекта, действительного Сократа. Эта последняя не есть что-либо качественно определимое, она не может быть высказана как что-нибудь, а только указана как это. Эта неизреченная индивидуальная сущность не есть ни материя, ни форма, ни сложное из обоих, а крайняя реальность всякого существа (ultima realitas entis). Ученики Д. Скота изобрели для его principium individuationis название haecceitas в противоположность с quidditas.
В антропологии Д. Скота особенно замечательны следующие положения: человек есть совершеннейшее соединение совершеннейшей формы с совершеннейшею материей. Души творятся непосредственными актами воли Божией. Бессмертие души не может быть доказано разумом и принимается только верою. Душа не отличается реально от своих сил и способностей; они – не ассidentia душевной субстанции, а сама душа, в определенных состояниях и действиях или в определенном отношении к чему-либо. Между известными мыслителями, не только средневековыми, но и всех времен, Д. Скот – единственный, который вполне решительно и отчетливо признавал свободу воли, с исключением всякого детерминизма (Из менее известных схоластиков предшественником его индетерминизма был Вильгельм Овернский (умер 1249), которому принадлежит определение: voluntas sui juris suaeque potestatis est). Воля есть причина, которая может сама себя определять. В силу своего самоопределения воля есть достаточная или полная причина всякого своего акта. Поэтому она не подлежит никакому принуждению со стороны предмета. Никакое предметное благо не вызывает с необходимостью согласия воли, но воля свободно (от себя) соглашается на то или другое благо, и таким образом может свободно соглашаться на меньшее, как и на большее благо. Наша воля не только есть настоящая причина наших действий, но и единственная причина самих хотений. Если воля в данном случае хотела того или другого, то этому нет никакой другой причины, кроме той, что воля есть воля, как для того, что тепло согревает, нет иной причины, кроме той, что тепло есть тепло, Замечательна по своей безукоризненной точности следующая краткая формула «утонченного доктора»: не иное что, как сама воля, есть полная (или цельная) причина хотения в воле (nihil aliud a voluntate est causa totalis volitionis in voluntate). С учением о свободе воли тесно связано учение о первенстве (примате) воли над умом. Воля есть сила самоопределяющаяся и самозаконная, она может хотеть и не хотеть, и это зависит от ее самой, тогда как ум определяется к своему действию (мышлению и познанию) с троякою необходимостью: 1) собственною природою, в силу которой он есть только способность мышления, я не в его власти мыслить или не мыслить; 2) данными чувственного восприятия, определяющими первоначальное содержание мышления, и 3) актами воли, обращающей внимание ума на тот или другой предмет и тем определяющей дальнейшее содержание и характер мышления. Согласно с этим, Д. Скот различает первое разумение или мышление, определяемое природой ума и первоначальными предметными данными (intellectio s. cogitatio prima), и второе, определяемое волей (i. s. с. secunda). Акт ума должен находиться из власти воли, дабы она могла отвращать ум от одного мыслимого и обращать его к другому, ибо иначе ум остался бы навсегда при одном познании предмета, первоначально ему данного. Ум (в «первом мышлении») лишь предлагает воле возможные сочетания идей, из которых водя сама выбирает желательное ей и передает его уму для действительного и отчетливого познания. Таким образом, если ум бывает причиною хотения, то лишь причиной служебною относительно воли (causa subserviens voluntati). Все свои психологические рассуждения Д. Скот старается оправдать эмпирически, обращаясь к внутреннему опыту, как к высшей инстанции. «Что это так – говорит он, – явствует из достоверного опыта, как всякий может испытать в себе самом». Признание первенства воли над умом существенно предопределяет и этическое учение Д. Скота. Основание нравственности (как и религии) есть наше желание блаженства. Это желание удовлетворяется не в теоретической, а в практической области духа. Окончательная цель нравственной жизни или верховное благо (summum bonum) заключается не в созерцании абсолютной истины или Бога, как полагал Фома, с большинством схоластиков, а в известном аффекте воли, именно в совершенной любви к Богу, реально нас с Ним соединяющей. Норма нравственности есть единственно Божья воля, предписывающая нам законы деятельности, как естественные, так и религиозно-положительные. Праведность состоит в исполнении этих законов; грех есть функциональное нарушение праведности, а не какое-нибудь существенное извращение нашей души. Ничто, кроме Бога, не имеет собственного достоинства, а получает положительное или отрицательное значение исключительно от воли Божией, которую Д. Скот понимает как безусловный произвол. Бог хочет чего-нибудь не потому, что оно добро, а напротив, оно есть добро только потому, что Бог его хочет; всякий закон праведен лишь поскольку он принимается божественною волею. Единственно от произволения Божия зависело поставить условием нашего спасения воплощение и крестную смерть Христа; мы могли бы быть спасены и другими способами. В христологии своей Д. Скот, при всем желании быть правоверным, невольно склоняется в несторианскому и адоптианскому воззрению: по его представлению Христос, рожденный как совершенный человек Пресв. Девою (которая т. о., по Д. Скоту, несмотря на свое непорочное зачатие, не была в собственном смысле Богородицею), достигает совершенного единения с божественным Логосом и становится Сыном Божиим. Только скептические оговорки Д. Скота о бессилии разума в вопросах веры не дозволили ему сделаться формальным еретиком. Впрочем, и относительно веры он допускает сомнение, отрицая только сомнение побеждающее.
Учение Д. Скота имеет положительные достоинства, поднимающие его над общим уровнем средневековой схоластики. Сюда относятся: его разумный эмпиризм, не дозволяющий выводить конкретную действительность из общих принципов; его несогласие с девизом схоластиков: philosophia theologiae ancilla; его более реальное понимание субстанции вообще и духовных сущностей в особенности; его представление мира как имманентно развивающегося целого, признание самостоятельности и безусловного значения за индивидуальным бытием; наконец, его более верное духу Христову, нежели духу Аристотелеву, убеждение, что истинная жизнь не сводится к мышлению ума и что любовь выше созерцания. Но все эти важные достоинства не могут искупить коренного греха Скотовой системы – ее безусловного волюнтаризма, который приводить «утонченного доктора» к заключениям нелепым и запутывает его философию в безысходные противоречия. Ясно, в самом деле, что безусловная самопричинность человеческой воли несовместима с таковой же причинностью воли Божией; что нравственное безразличие и безусловный произвол, приписанные Богу, противоречат понятию божества, как верховного Разума и совершенной Любви; наконец, что принцип чистой произвольности как со стороны человеческой, так и со стороны Божией совершенно разрушает всякое понятие о целесообразном мировом строе и о генетическом естественном развитии вселенной. Ученики Д. Скота: Johannes a Landuno (сближавший мнения своего учителя с идеями Аверроэса), Franciscus de Mayronis (dr. illuminatus, или magister acutus abstractionum), Antonius Andreae (doctor dulcifluus), Johannes Bassolius, Walter Berlacus (doctor planus et perspicuus), Nicolaus de Lyra, Petus de Aquila (doctor ornatissimus). Ничего существенного к учению Д. Скота эти писатели не прибавили.
Литература. Многочисленные биографии Д. Скота (Matthaeus Beglensis, Wadding, Ferchi, Guzman, Janssen, Colganus) принадлежат к XVII в. и не имеют значения достоверных источников. Об учении Д. Скота: Albergoni, «Resolutio doctrenae Scoticae» (1643); Hieron. de Fortino, «Summa theologica ex Scoti operibus»; Johann. de Rada, «Controversiae theol. enter Thom. et Sc.» (Вен., 1599); Bonaventura Baro, «J. D. S. defensus» (1664); Ferrari, «Philosophia rationibus J. D. S.» (Вен., 1746). В новейшей литературе только K. Werner, «J. D. S.» (Вена, 1881), и Pluzanski, «Essai sur la philosophie de Duns Scot» (Пар., 1887).
Владимир Соловьев.
Теги: Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона
Просмотров: 13 | Добавил: creditor | Теги: Энциклопедический словарь Брокгауза | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
avatar
close