Главная » Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона
14:29
Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона
Мелисса
Мелисса (Melissa L.) – род растений из семейства губоцветных (Labiatae). Это – многолетние травы, стебли которых несут городчатые или пильчато-городчатые листья и белые или желтоватые цветки, собранные ложными кольцами. Цветок состоит из колокольчатой или трубчато-колокольчатой двугубой чашечки с 13 жилками (верхняя губа почти плоская, трехзубчатая, нижняя двураздельная), двугубого венчика (верхняя губа выемчатая, нижняя трехлопастная, с более широкой средней лопастью), с несколько согнутой вверх и немного выдающейся из чашечки трубочкой, четырех двусильных тычинок, из которых наружные длиннее внутренних и сближены под верхней губой (гнезда пыльников расходящиеся) и пестика с двулопастным рыльцем и четырехорешковой завязью. Всех видов М. насчитывается около 3 – 4, растущих в Европе, в Западной и Средней Азии. Наиболее обыкновенный вид – М. officinalis L., называемый иначе лимонной травой, так как содержит до 25 % эфирного масла, с лимонным запахом. Вид этот дико растет в Южной Европе и в Средней Азии, у нас иногда разводится как медицинское растение. Это – многолетняя трава, прямые, ветвистые и более или менее железистоволосистые стебли которой достигают 0,6 – 1,25 м высоты. Листья удлиненно черешчатые, в среднем до 4 см длины и до 3 см ширины, яйцевидные, тупые или заостренные, у основания округленные, притупленные или сердцевидные, по краю городчатопильчатые. Средней величины белые цветки сидят пучками по 3 – 5 в пазухе верхних листьев и все обращены в одну сторону; верхняя губа чашечки широкая, с маленькими зубчиками; зубцы нижней губы треугольно ланцетные; венчик почти вдвое превышает чашечку. Известно несколько садовых разновидностей. В медицине трава, folia Melissae s. М. citratae, а также препараты из нее, Aqua Melissae, Oleum Melissae, и др. употребляются, как потогонные и нервоукрепляющие средства.
Мелодия
Мелодия (от греч. melos – пение, melodie – франц., нем., melodia – итал.) – певучее последование звуков, принадлежащих к какой-нибудь гамме или ладу. В М. допускаются неотдаленные модуляции, но преобладание главного лада необходимо. Кроме того, М. должна иметь симметрическое настроение и определенный ритм. М., как музыкальная мысль, должна быть закончена тонально и ритмически, т. е. иметь каденцию в конце. М., состоящая не из равномерных протяжных нот, а из нот разной длительности, заключает в себе мотив, т. е. известную ритмическую фигуру, которая повторяется в первоначальном или измененном виде и составляет рисунок М. Мелодия музыкальной пьесы, выполняемая голосом, называется кантиленой. М. имеет формы предложения, или периода, или коленного склада. М., не имеющая строго ритмической симметричной формы мотива, называется речитативом. В обширном сочинении М., имеющая преобладающее значение, называется главной, другие же, менее значительные – второстепенными. Чаще всего М. помещается в верхнем голосе, но встречается и в среднем, и в нижнем. М. составляет главный элемент в музыке; без нее не обходилось и не обходится ни одно музыкальное сочинение, носящее на себе печать дарования, будь оно безыскусственным продуктом народа или плодом сознательного творчества. Для слушателя музыка без М. – то же, что картина без рисунка. Мелодист – композитор, богато одаренный мелодическим талантом, а также любитель.
М. Н. С.
Мелодрама
Мелодрама – чтение текста с сопровождением музыки с целью усилить впечатление. Идею М. приписывают Ж. Ж. Руссо. М. встречается эпизодически не только в драмах, но и в операх («Фрейшютц» Вебера, сцена в Волчьей долине; отдельные сцены в «Прециозе» Вебера), а также в музыке к «Эгмонту» Бетховена, к «Струэнзе» Мейербера. Одно время в Петербурге пользовалась успехом в концертах мелодекламация, т. е. чтение стихов под аккомпанемент фортепиано. Пропагандистом ее был Г. А. Лишин. Монодрамой называется чтение текста одним лицом под аккомпанемент музыки, дуодрамой – двумя лицами.
К концу XVIII ст. слово М. начинает употребляться в ином значении, получившем наибольшее распространение; так называется театральное представление для народа, трагического содержания, с примесью грубого комизма, сопровождаемое танцами и музыкой. Музыка предшествовала выходу действующих лиц и возвещала наступление чувствительных мест. Постепенно создался особый род сценических произведений, из которых музыка исчезла, но преобладающим элементом осталось внешне страшное или ужасное, рассчитанное на слезливую сентиментальность. В М. главной целью автора являются эффекты, которым приносится в жертву всякое правдоподобие. Предтечей М. был Вольтер, который находил, что в драме должны найти себе место «великие выражения страстей, все могущественные картины человеческих несчастий, все ужасные черты, проникающие до глубины души», способные «разрывать сердце». Пьесы Вольтера были, по замечанию Франциска Сарсе, посредствующим звеном между М. и лжеклассической трагедией. Не остался без влияния на франц. театр слезливый и «страшный» Коцебу. Наиболее характерными представителями М. были Пиксерекур (Pixerecourt), Кенье (Caigniez) и Кювелье де Три (Clivelier de Trye), прозванные в насмешку Корнелем, Расином и Кребильоном М. Успех М. Пиксерекура был громадный. Его произведения отличались от других драматическими эффектами, движениями, патетическими положениями и контрастами. Его диалоги действовали могущественно на толпу. Более 20 лет «Виктор или дитя леса» (1798) привлекал публику. Кенье, не столь неистовый, с менее напыщенным слогом, был для Пиксерекура опасным соперником своими пьесами «Суд Соломона» (1802) и «Сорокаворовка» (1815). Кювелье де Три слабее своих соперников, но столь же плодовит. В М. «30 лет или жизнь игрока» (1827) Дино и Дюканж приблизились к естественным сценическим условиям; эта пьеса была сигналом поворота к бульварной драме и возвращения к требованиям если не художественности, то правдоподобия. В России переводная франц. М. и переделки ее царили на сцене во второй четверти XIX в. Пьесы эти, при блестящем исполнении (Каратыгин, Брянский, Щепкин, Сосницкий и др.), очень нравились массе, потому что были понятны без усилий и занимательны, не возбуждая горького чувства. Из весьма немногочисленных оригинальных русских М. выдаются произведения Кукольника и драма в стихах К. П. Бахтурина «15 лет разлуки» (1835). Переворот, произведенный в русск. театре Островским, изгнал переводную французскую М., но на месте ее появились в 60-х гг. своеобразные пьесы, которые можно называть бытовой русской М. Таковы пьесы Штеллера («Ошибка молодости», 1870) и в особенности Дьяченко. Обладая недюжинным знанием сцены, эти писатели весьма ловко облекали незамысловатую обличительную тенденцию и прописную мораль в форму бытовых явлений, а ходульность и фальшь положений прикрывали эффектностью и сценичностью действия. Успеху этих пьес немало содействовала блестящая игра В. В. Самойлова, охотно тратившего свое дарование на воспроизведение лиц дьяченковского репертуара.
Мельбурн
Мельбурн (Melbourne) – главн. гор. британской колонии Виктории, на ЮВ Австралии) на бер. р. Ярра-Ярра, в 12 км от ее впадения в зал. Порт-Филипп, под 37°53ў ю. ш., на высоте 213ў над ур. м.; основан в 1837 г. Благодаря плотине у устья р. и второй, на полпути от г., М. имеет превосходную гавань для океанских кораблей, соединенную с городом железной дорогой. Торговля М. сильно развилась со времени открытия здесь золота в 1851 г. и теперь равна почти 9/10 всей торговли в Виктории. Город освещен газом и имеет отличный водопровод из р. Пленти, в 27 км от гор.; озеро Ян-Ин также обращено в резервуар, вместимостью в 6422 милл. галлонов. Публичная библиотека, университет, институт механиков, музей; несколько ежедневных и других периодических изданий; несколько театров, ботанический сад. Большой простор для устройства доков и пристаней; пароходное, железнодорожное и телеграфное сообщение со всеми главными гор. Виктории и др. соседними колониями; подводные кабели. Хороший климат. Русское генеральное консульство – единственное в Австралии. Жит. (1891) 491378.
Мельников Павел Иванович
Мельников (Павел Иванович) – выдающийся беллетрист-этнограф; известный под псевдонимом Андрей Печерский. Род. 22 окт. 1819 г. в Нижнем Новгороде, где отец его был начальником жандармской команды. В 15 лет М. окончил нижегородскую гимназию, а в 18 лет был кандидатом словесного факультета Казанского унив. Его оставили при университете для приготовления к кафедре славянских наречий, но на одной товарищеской попойке он так «увлекся», что было принято решение об отправке его в Шадринск уездным учителем, и только в виде милости получил место учителя истории и географии в пермской гимназии. На каникулах М. ездил на уральские заводы и знакомился с народным бытом, «лежа у мужика на палатях». Часть своих наблюдений он поместил в «Отеч. зап.» 1839 г. («Дорожные записки») и с тех пор становится довольно деятельным сотрудником журнала Краевского и его «Литерат. газеты» (статьи по истории и этнографии, переводы из Мицкевича, неудачная повесть в стиле Гоголя – «Эльпидифор Васильевич»). В 1839 – 46 г. М. был учителем истории в нижегородской гимназии. Педагогическая деятельность его тяготила, и для рядовых учеников он был малоудовлетворительным учителем; но в учениках даровитых он возбуждал жажду знания, и ему обязаны любовью к истории два выдающихся русских историка – Ешевский и Бестужев-Рюмин. С большой охотой променял М. свое учительство на место чиновника особых поручений при нижегородском губернаторе; почти одновременно он был назначен редактором «Нижегор. губ. вед.», в которых хорошо поставил отдел разработки местной старины. Разыскания в местных архивах доставили ему звание члена-корреспондента археографической комиссии. Предметом его служебной деятельности были почти исключительно дела раскольничьи, очень многочисленные в Нижегородской губ. С раскольничьим бытом М. был хорошо знаком с детства по Семеновскому у., где ему после матери досталось маленькое имение. Через приятелей-раскольников М. доставал старопечатные и рукописные богословские сочинения и скоро мог переспорить лучших раскольничьих начетчиков. В его служебном формуляре значатся такие отличия, как обращение в единовеpиe путем собеседований нескольких раскольничьих скитов. Отчеты М. по исполнению раскольничьих поручений обратили на него внимание мин. внутр. дел; в последние годы царствования Николая I он стал для центральной администрации первым авторитетом по расколу. Меры, которые он в это время рекомендовал правительству, отличались крайней суровостью; он предлагал, например, в тех местах, где живут православные и раскольники, брать рекрутов только с раскольников, а детей от браков, совершенных беглыми попами, отнимать у родителей и отдавать в кантонисты. Обыски и выемки у раскольников он совершал с ретивостью, даже по тому времени чрезмерной. В 1853 г. на него жаловалась в сенат жена его приятеля раскольника Головастикова, при внезапном ночном обыске в доме которой он не пощадил постели только что родившей женщины, ища «запрещенных» икон и т. п. предметов. Новое царствование застало М. в Москве, производящим ряд обысков в домах раскольников с целью изловить раскольничьих попов австрийской иерархии. От М. потребовались теперь услуги иного рода. Вновь назначенный министр внутренних дел Ланской поручил ему составление всеподданнейшего отчета за 1855 г., и М., следуя предначертаниям министра, в общих чертах наметил главные реформы царствования Александра II. В ряде записок о расколе, которые М. составил в конце 1850-х гг. для мин. внутр. дел и вел. кн. Константина Николаевича, он стоял за широкую терпимость. Этот внезапный поворот породил разные нелестные и упорно державшиеся слухи, которые нашли печатное выражение в герценовском издании, а в России – в «Доморощенных Набросках» злого Щербины («Соч.» Щербины изд. 1873 г. стр. 355; ср. также Лескова в «Ист. Вест.» 1883 г., №5). Дело объясняется, однако, гораздо проще. Даровитость М. была исключительно беллетристического свойства: он проницательно наблюдал и изучал, но в сфере государственной жизни у него самостоятельного суждения не было, и он следовал господствующему течению. – В 1857 – 58 гг. М. поместил в «Русском Вестнике» и «Современнике» ряд рассказов – «Старые годы», «Медвежий угол», «Бабушкины рассказы» и др., – занявших в обличительной литературе первое место после «Губернских Очерков» Щедрина. Особенно хороши «Старые годы»: эта картина старобарского самодурства до сих пор не утратила интереса, потому что нарисована с истинно художественной правдивостью и превосходно воспроизводит все детали давно исчезнувшего быта. Менее интересен теперь «Медвежий угол», рисующий виртуозность, до которой доходили в казнокрадстве инженеры; но в свое время рассказ нашумел чрезвычайно и переполошил все ведомство путей сообщения. Когда М. хотел собрать в одну книжку свои обличительные рассказы, получился такой эффект, что цензура воспротивилась их появлению, и сборник вышел только много лет спустя («Рассказы Андрея Печерского», СПб., 1875). В этом сборнике заслуживает внимания, между прочим, рассказ «Красильниковы», напеч. еще в «Москвитянине» 1852 г. и составляющий едва ли не первое по времени обличение «темного царства» русского купечества. Переведенный на службу в СПб., М. в 1859 г., с небольшой субсидией, стал издавать газету «Рус. Дневник»; но этот официозный орган, не имевший к тому же иностранного отдела, не пошел и прекратился на 141-м номере. Затем М. составил 3 тома ценного секретного издания «Сборник постановлений, относящихся к расколу», и был наиболее деятельным членом комиссии по собиранию материалов для историкодогматического изучения русских сект. В 1862 г. вышли его «Письма о расколе» (из «Северной Пчелы»). С назначением министром Валуева Мельникова, отчасти под влиянием разоблачений Герцена, стали оттирать; в возникшей в 1862 г. официальной «Сев. Почте», где М. рассчитывал быть редактором, ему отвели второстепенное положение заведующего внутренним отделом. В 1863 г. ему поручено было составить брошюрку для народа «О русской правде и польской кривде», которая продавалась за несколько копеек и разошлась тираж. 40000 экз. В 1866 г. М. переселился в Москву, причислившись к московскому генерал-губернатору, и деятельно начал сотрудничать в «Московских Вед.» и «Русском Вест.», где им были помещены «Исторические очерки поповщины» (1864, 5; 1866, 5 и 9; 1867, 2; часть отд. СПб., 1864), «Княжна Тараканова» (отд., М., 1868), «Очерки Мордвы» (1876, 6 и 9 – 10), «Счисление раскольников» (1868, 2), «Тайные секты» (1868, 5), «Из прошлого» (1868, 4), «Белые голуби, рассказы о скопцах и хлыстах» (1869, № 3 – 5) и мн. др. С 1871 г. М. печатал в «Рус. Вест.» «В лесах», в 1875 – 81 г. – продолжение их, «На горах». Последние 10 – 13 лет жизни М. прожил частью в своем имении под Нижним, сельце Ляхове, частью в Нижнем, где и умер 1 февраля 1883 г. С появлением «В лесах» (М., 1875; СПб., 1881) М. сразу выдвигается в первые ряды литературы. Его любезно принимал наследник престола, будущий имп. Александр III; несколько раз он был представлен имп. Александру II. В 1874 г. моск. общество любителей русской словесности праздновало 35-летний юбилей его литературной деятельности. «В лесах» и «На горах», впервые познакомившие русское общество с бытом раскола, – произведения столь же своеобразные, как своеобразно их происхождение. М. совершенно не сознавал ни свойств, ни размеров своего таланта. Весь поглощенный служебным честолюбием, он почти не имел честолюбия литературного и на писательство, в особенности на беллетристику, смотрел как на занятие «между делом». Побуждение облечь свое знание раскола в беллетристическую форму было ему почти навязано: даже само заглавие «В лесах» принадлежит не ему. В 1861 г. в число лиц, сопровождавших покойного наследника Николая Александровича в его поездке по Волге, был включен и М. Он знал каждый уголок нижегородского Поволжья и по поводу каждого места мог рассказать все связанные с ним легенды, поверья, подробности быта и т. д. Цесаревич был очарован новизной и интересом рассказов М., и когда около Лыскова М. особенно подробно и увлекательно распространялся о жизни раскольников за Волгой, об их скитах, лесах и промыслах, он сказал М.: «Что бы Вам, Павел Иванович, все это написать – изобразить поверья, предания, весь быть заволжского народа». М. стал уклоняться, отговариваясь «неимением времени при служебных занятиях», но Цесаревич настаивал: «Нет, непременно напишите. Я за вами буду считать в долгу повесть о том, как живут в лесах за Волгой». М. обещал, но только через 10 лет, когда служебные занятия его совсем закончились, приступил к исполнению обещания, без определенного плана, приготовив лишь первые главы. Все возраставший успех произведения заставил его впасть в противоположную крайность: он стал чрезвычайно щедр на воспоминания об увиденном и услышанном в среде людей «древнего благочестия» и вставлял длиннейшие эпизоды, сами по себе очень интересные, но к основному сюжету отношения не имевшие и загромождавшие рассказ. Особенно много длинных и ненужных вставных эпизодов в «На горах», хотя редакция «Русск. Вестн.» сделала в этом произведении М. огромные сокращения. В сущности, ценны только первые две части «В лесах». Тут вполне обрисовались почти все главные типы повествования: самодур, в основе честный и благородный «тысячник» Чепурин; вся в него дочь – гордая и обаятельная Настя; сестра Чепурина, раскольничья игуменья Манефа, которая весь сжигающий ее огонь страстей, после того как ей не удалось устроить свое личное счастье, направила на то, чтобы возвеличить и прославить свою обитель; незаконная дочь ее – огонь-девка Фленушка, отчаянная пособница всяких романических приключений, но тем не менее пожертвовавшая своим сердцем, чтобы угодить матери. В первых же двух частях вполне определились и отрицательные типы: корыстолюбивый и низкий красавец Алексей Лохматый, проходимец и фальшивомонетчик Стуколов, его пособник – игумен Михаил и, наконец, сладкогласный певун, ревнитель веры и великий начетчик Василий Борисович, то и дело убегающий с девицами в кусточки, с благочестивым возгласом: «Ох, искушение». К характеристике всех этих лиц остальные две части «В лесах» и «На горах» решительно ничего не прибавляют.
Интерес новизны представляет только семья рыбопромышленника Смолокурова («На горах»), нежного отца и человека как будто совсем порядочного, но в торговом деле без зазрения совести надувающего самого близкого приятеля. В первых двух частях «В лесах» вполне очерчены и те картины быта, на которые М. такой удивительный мастер: обеды, обряды, промыслы, гулянки, моления, скитская жизнь, прения о вере; дальнейшие повторы всего этого очень утомительны. Особенно скучны десятки страниц, которые М. посвящает переложению в разговоры раскольничьей догматики. Зато первые две части «В лесах» принадлежат к самым увлекательным книгам русской литературы. Они открывают совершенно новый (теперь уже ставший достоянием истории), удивительно колоритный мир, полный жизни и движения. Полудикие люди заволжских лесов в художественном изображении Печерского возбуждают не только холодное любопытство, но и самое живое участие. Сильнейшая сторона «В лесах» – в прелести самого рассказа. Самая обыкновенная вещь – обед, прогулка, парение в бане – превращается у М. в увлекательную эпопею, благодаря долгому общению с народом Поволжья, М. до того усвоил народную речь, что пользуется ею не только в разговорах, но и там, где идет повествование от лица автора, при описаниях природы и т. д. Главный недостаток последних произведений М. тот, что М. взял только казовую сторону жизни. Перед нами какой-то вечный праздник. «Тысячники» то и дело задают баснословные пиры с десятками блюд; как парень – так красавец, как девка – так краля писанная, и как парень увидит девку – так сейчас у них пошла любовь, а в следующей главе уже раздвигаются кусточки и следует ряд точек. Скитскую жизнь М. изображает только со стороны сладкоедения и гулянок. Трудовой жизни М. почти не коснулся и один только раз очень зло осмеял артельные порядки, которые вообще терпеть не может, наряду с общинным землевладением. Строго говоря, «В лесах» и «На горах» рисуют только жизнь богатых и разгульных «тысячников» и прикрывающих мнимой святостью свое тунеядство и разврат скитников. Рассказы Печерского не дают никакого ключа к пониманию внутренней сущности такого огромного, глубокого движения, каким является раскол. Почему эти столь жизнерадостные люди, только и занятые едой, выпивкой и девками, так крепко держатся «старой веры»? Есть же в психологии людей древнего благочестия какие-нибудь духовные устои, дающие им силу для борьбы с гонениями. И вот их-то М. и проглядел, за пирами и гулянками, почему все великолепное повествование его имеет значение только для внешнего ознакомления с расколом.
Литература. Для биографии М. имеется ценный и документальный труд П. С. Усова в «Историч. Вест.» (1884, № 9 – 12); ср. также Лесков, в «Ист. Вест.» (1883, № 5); К. Бестужев-Рюмин, в «Ж. М. Н. Пр.» (1883, № 3); брошюру Н. Невзорова (Казань, 1883) и юбилейную речь Иловайского, в «Рус. арх.» (1875, №1). Разбор литературной деятельности М. – и то не столько разбор, сколько пересказ – дал один только Ор. Миллер («Pyccкиe писатели после Гоголя», 3-е изд. 1886).
С. Венгеров.
Мельпомена
Мельпомена (Melpomenh = поющая) – как указывает само имя, была первоначально представительницей песни вообще, затем жалобной, печальной песни и, наконец, трагедии. Как муза более серьезных по чувству поэтических произведений, она имеет более строгий и серьезный облик, чем остальные ее сестры. Изображалась она девушкой громадной величины (в связи с исполинскими фигурами героев трагедии); голова ее украшалась строфием (повязкой) и венком из виноградных листьев. Одеждой ей служила длинная сирма (surma) и театральная мантия; как символ трагедии, она имела на ногах котурны. В одной руке у нее была трагическая маска, в другой – палица, знак героической силы.
Мельхиор
Мельхиор – сплав, который имеет обширное применение как металл, заменяющий во многих случаях серебро; составляется из меди, цинка и никеля. Отношение составных частей бывает различное: сплав, наиболее похожий на серебро, содержит 50 ч. меди, 25 ч. цинка и 25 ч. никеля; отливки, напр. подсвечники и т. п., делаются из сплава, в котором 60 ч. меди, 20 ч. цинка и 20 ч. никеля. М. тверже серебра, прекрасно полируется, имеет серовато-белый цвет и плавится при яркокрасном калении, причем цинк улетучивается. Для его приготовления металлы, в раздробленном виде и хорошо смешанные между собой, сплавляются в тигле, причем небольшая часть меди помещается тонким слоем сверху и снизу смеси, которая затем покрывается мелким углем и сильно нагревается в печи с обильным притоком воздуха. Или же медь и никель сперва плавятся в тигле, а куски нагретого цинка прибавляются потом. Смесь во всяком случае нужно хорошо перемешивать, чтобы облегчить плавку никеля. Иногда прибавляют свинец или железо с целью получить более белый металл. Анализы нескольких образцов М. дали следующие результаты: 1) меди 50%, никеля 20%, цинка З0%; сплав этот очень ковок и хорошо полируется; 2) меди 50%, никеля 26%, цинка 24%; очень похож на серебро; 3) меди 41%, никеля l8%, цинка 41%, немножко хрупок; 4) меди 50%, никеля 25%, цинка 25%; похож на серебро, белый и ковкий; 5) меди 60%., никеля 20%, цинка 20%; очень тягучий и ковкий, прокатывается в листы и тянется в проволоку; 6) меди 40, 5%, никеля 31,5%; железа 2,5% и цинка 25,5%; имеет вид и качества китайского сплава; 7) меди 50%, никеля 50%; рекомендуется Пелузом как сплав, превосходящий сплавы, содержащие цинк, по своим свойствам и внешнему виду; 8) меди 55%, никеля 24%, цинка 16%, олова 3%, железа 2%; белый металл для ложек и т. п.
Ю. Каменский.
Меморандум
Меморандум (лат., буквально: «что должно помнить») – памятная записка, в частности дипломатическая нота, в которой излагается историческое положение какого-либо вопроса и образ действий данного правительства по этому вопросу. В торговле М. называются напоминательные письма разнообразного характера. В полисах морского страхования М. – исчисление опасностей, по отношению к которым страховщик никакого риска на себя не принимает.
Мемуары
Мемуары (франц. Memoires), записки современников – повествования о событиях, в которых автор М. принимал участие или которые известны ему от очевидцев. От хроник современных событий М. отличаются тем, что в них на первый план выступает лицо автора, со своими сочувствиями и нерасположениями, со своими стремлениями и видами. Очень часто принадлежа лицам, игравшим видную роль в истории, иногда обнимая значительный период времени, например, всю жизнь автора, нередко соединяя важные события с мелочами повседневной жизни, М. являются историческим материалом первостепенной важности. Многое из того, что не нашло себе места в официальных актах, может быть замечено и передано потомству в записках современника и очевидца. Нередко мелкая черта проливает много света на цели и побуждения главных двигателей великих событий: по замечанию К. Н. БестужеваРюмина, в одной строке М. разъясняется иногда то, что остается темным в целых фолиантах дипломатических нот и официальных бумаг. Сообщая сведения о воспитании и первых впечатлениях того или другого исторического лица, М. иногда дают ключ к пониманию его характера. М. различных веков, особенно не предназначавшиеся к печати, остаются памятниками разговорного языка данной эпохи (русские М. XVIII в.). М. и воспоминания литературных деятелей указывают пути, какими шло литературное развитие, и особенно ценны для истории литературы той эпохи, когда печать не пользовалась достаточной свободой: в таких М. выступает то, что вовсе не высказывалось в свое время в печати, а только думалось и чувствовалось. Наконец, всякого рода М. представляют живую разностороннюю картину общественного быта, освещают умственный и нравственный склад общества и выясняют отношение общественного мнения к событиям, происходившим в описываемое М. время. С другой стороны, пользование М. представляет и много опасностей: современник пристрастен к тому или другому лицу, принадлежит к той или другой партии; он может быть человеком лживым, иногда даже и без явной и определенной цели. Поэтому необходимо выяснить личность автора М. и степень доверия, которого заслуживают его сообщения. Но и записки самые пристрастные могут служить драгоценнейшим материалом, раскрывая причины пристрастия или искажения истины и этим самым проливая свет на характеры, побуждения, отношения. Так, например, М. Лафайета, Дюмурье и Наполеона I в сравнении с их собственными депешами и письмами, представляют как бы умышленное искажение истины. М. маршала Мармона часто опровергаются приложениями к ним. Известный деятель французской революции Бертран Барер в своих М. совершенно отрицает свое участие в процессе Марии Антуанетты, а осуждение жирондистов называет «страшной несправедливостью», тогда как из официального «Монитора», на который он сам ссылается, видно, что и в том, и в другом процессе Барер произносил обвинительные речи, и что от него исходило само предложение о предании суду Марии Антуанетты. Наконец, существуют М., имеющие характер анекдотов (например, М. Катта о Фридрихе II, рассказы Штелина о Петре I) и прямо рассчитывающие на занимательность и даже пикантность. Что касается формы М., то дневник имеет несомненные преимущества перед записками, составленными спустя какое-то время, и потому нередко смешивающими события, лица и время. Классическая древность знала только двух авторов М.: Ксенофонта и Цезаря. Истинная родина М. – Франция. Первые опыты в этой области относятся здесь к XIII в. Наивные записки Вильгардуэна о латинской империи стоят еще на рубеже между М. и хроникой, тогда как «Histoire de St. Louis» (около 1310 г.) по праву считается образцом исторических М. Труд Фруассара, охватывающий 1322 – 1400 г., часто принимает характер М., хотя автор и задал ему форму хроники. Воспоминания Филиппа де Комина об эпохе Людовика XI и Карла VIII принадлежат к числу образцовых произведений по вопросам практической политики и в то же время представляют собою памятник художественный. Весьма важны мемуары XVI в., проливающие больше света на политическую и религиозную борьбу той эпохи, чем официальные акты. Сюда относятся М. Мишеля де Кастельно, Агриппы д'Обинье, Блеза де Монлюка (1521 – 1572), Гаспара де Со-Таванна (Saulx-Tavannes, 1530 – 73), Маргариты де Валуа, первой жены Генриха IV, записки которой не выходят из сферы придворной жизни, затем «Memoriae nostrae libri VI» Гильома Парадэна и также полатыни написанное повествование де Ту. Со стороны протестантов оставили М. Лану, Дюплесси Морне (1572 – 1623) и Жан Мержи. Заслуживают еще внимания записки Вильруа (1567 – 1604), герцога де Невер (1574 – 1610), герцога де Бульон (1560 – 86) и принца Людовика де Конде (1559 – 66). М. Брантома отличаются фривольностью, доходящей до цинизма, тогда как в «Economies royales» Сюлли, служащих одним из важнейших источников для истории Генриха IV, отражается благородно чистый характер их автора. При Людовиках XIII и XIV М. писали герцог де Роган (1610 – 29), граф де Поншартрен (1610 – 20), маркиз де Бово, Бассомпьер, Обери, Ришелье, Ларошфуко, кардинал Рец, Сен-Симон, Ноайлль и др. К эпохе регентства и Людовика XV относятся М. Дюкло, аббата Монтюна, герцога Шуазеля. Особенно возросло число М. в эпоху революции (М. Неккера, Безанваля, Феррьера, Александра Ламета, Лафайета, мадам де Сталь, Кампан, Барбару, БильоВаренна, Дюмурье, мадам Ролан, Мирабо, Мунье, Барера, Камилла Демулена). Даже палачи, напр. Самсон, писали тогда М. Многие из М. той эпохи, появившиеся с именами знаменитых деятелей, подложны. Такого рода подделки широко практиковал Сулави (Soulavie), сборники которого вытеснены поэтому «Collection des memoires relatifs a la revolution francaise» (30 т., П., 1820 – 30) и нек. другими. Еще многочисленнее М., относящиеся к наполеоновской эпохе. Почти все генералы Наполеона и мн. др. лица оставили записки; особенно большое значение имеют М. Биньона, О'Меары, Констана, Лавалетта, Савари, герцогини д'Абрантес, Мармона, Евгения Богарне, мадам де Ремюза и недавно опубликованные М. Талейрана. В новейшее время писали М. Карно, Брольи, Шатобриан, Жорж Санд, Гизо, Мармье, Гонкуры. Богата М. и английская литература, в которой они, впрочем, приобретают значение лишь с эпохи королевы Елизаветы и еще более со времени внутренних войн XVII в. Для царствования Карла I особое значение имеют М. Джемса Мельвилля и шотландца Давида Крафорда. Важнейшие из произведений этого рода собраны в издании Гизо «Collection des memoires relatifs a la revolution d'Angleterre» (33 т., П., 1823 и сл.). Из М. позднейшего времени наиболее выдаются записки Болингброка и Гораса Вальполя. В Англии, как и во Франции, литература М. достигла в новейшее годы размеров, едва доступных для обозрения. В Германии эпоха реформации вызвала на короткое время расцвет литературы политических М. Карл V оставил на исп. языке записки о своей жизни, но они сохранились лишь во франц. обработке португ. перевода. К эпохе реформации относятся еще М. Гёца фон Берлихингена, журнал шмалькальденской войны, который вел Виглиус ван Цвихем, записки Себастиана Шертлина фон Буртенбах. Для второй половины XVI в. особое значение имеют М. Ганса фон Швейнихена. Возрождение литературы М. замечается в эпоху Фридриха II, когда появились написанные по-французски, не всегда достоверные, записки маркграфини Вильгельмины Байрейтской, а также М. барона фон Пёллница и самого короля. К XIX в. относятся М. Генца, герцога Евгения Вюртембергского, графини фон Фосс, Варнгагена фон Энзе, Меттерниха, Гагерна, Арндта, фон Ланга, Гормайра, Бейста и др. В последние годы большое внимание обратили на себя записки герцога Саксен-Кобург-Готского Эрнста II. Интересен и дневник принцессы Алисы, матери ныне благополучно царствующей императрицы Александры Федоровны («Исторический Вестник», 1894 г., № 6 и 7). Литературные М. оставили в XVIII ст. Христиан Волъф, И. Я. Мозер, а в XIX в. – Фаллерслебен, Г. Лео, Густав Фрейтаг, Боденштедт, Гамерлинг, граф Шак, А. Шпрингер. Несравненный образец в этом роде дал Гете в «Wahrheit und Dichtung». В Польше литература М. начинается при Сигизмунде III, записками Ерлича. Лучшим польским мемуаристом XVII в. является блещущий юмором Хриз. В том же веке писали М. макароническим языком, обильно насыщенным латинскими выражениями, Пасек, Е. Отвиновский, Денболенцкий и др. В XVIII в. оставили М. Китович, Выбицкий, Немцевич, Карпинский, С. Букар, М. Роговский, Чацкий, Охоцкий и др. Многие из них собрал в своем издании Zupanski, «Pamietniki z. XVIII w.» (Познань, 1860 и сл.), а также J. J. Kraszewski, в «Biblijotece pamietnikow i podrozy po dawnej Polsce» (1870). В XIX в. одно из первых мест в польской литературе М. занял Руфин Пиотровский; затем писали М. еще Дмоховсхий, Чаплицкий, Л. Потоцкий, М. Чайковский (Садыкпаша), Мохнацкий, Одынец, Ал. Чарторыжский.
В русской литературе ряд записок начинается «Историей кн. Великого Моск. о делах, яже слышахом у достоверных мужей и яже видехом очима нашими», знаменитого кн. Курбского, имеющей характер скорее памфлета, чем истории, но важной, как выражение мнения известной партии. Смутное время вызвало целый ряд повествований современников и очевидцев смуты, но за немногими исключениями произведения эти не могут считаться простодушными записями о виденном и слышанном: во всех почти сказаниях выступает или предвзятая точка зрения, или же влияния, от которых страдает простота и правдивость показаний автора. Не говоря уже о произведениях, появившихся еще до окончания смуты (повесть протопопа Терентия), публицистические черты не чужды и двум крупнейшим повествованиям о смуте – Временнику Ивана Тимофеева и «Сказанию о осаде Троицко-Сергиева м-ря», Авраамия Палицына. И в том, и в другом труде преобладает желание обличить пороки моск. общества и ими объяснить происхождение смуты; в зависимости от такой задачи является отсутствие хронологической связи, пробелы в фактических показаниях, обилие отвлеченных рассуждений и нравоучений. Позднейшие труды очевидцев смуты, появившиеся при царях Михаиле и Алексее, отличаются от ранних большей объективностью и более фактическим изображением эпохи («Словеса» кн. И. А. Хворостинина, особенно же повесть кн. И. М. Катырева Ростовского, внесенная в хронограф Сергея Кубасова), но и в них изложение часто бывает подчинено или условным риторическим приемам (записки кн. Семена Шаховского, относящиеся к 1601 – 1649 гг.), или одной общей точке зрения (напр., официальной – в рукописи, приписываемой патр. Филарету и изображающей события с 1606 г. до избрания царем Михаила). Поэтому в качестве исторического источника имеют большее значение те немногие произведения, которые отступают от общего литературного шаблона и не идут далее простой бесхитростной передачи событий. Таково, например, житие препод. Дионисия, архимандрита Троице-Сергиева м-ря, которое в 1648 – 54 гг. написал троицкий келарь Симон Азарьин, а дополнил своими воспоминаниями ключарь моск. Успенского собора Иван Наседка (ср. С. Ф. Платонов, «Древнеpyccкие сказания и повести о смутном времени, как источник исторический», СПб., 1888; тексты сказаний напеч. им же в издаваемой археографич. комиссией «Исторической библиотеке», т. 13). Характер записок или личных воспоминаний носят на себе сочинения Котошихина, Шушерина (житие Никона), Аввакума (автобиография), Семена Денисова. Начало царствования Петра вызвало целый ряд записок, авторами которых выступают представители различных партий, волновавших в ту эпоху общество: со стороны приверженцев Петра и Наталии Кирилловны – гр. Андрей Артам. Матвеев, со стороны приверженцев царевны Софьи – знаменитый Сильвестр Медведев, со стороны раскольников – Савва Романов. Того же времени и более позднего касаются записки Желябужского, Крекшина, Нартова, П. А. Толстого, Б. Куракина. Поход к Азову описан в особом журнале, который приписывается Шеину. Шведская война описана в так называемом «Журнале Петра Великого» (изд. кн. Щербатовым, 1770 – 1772), составленном Макаровым и шесть раз исправленном Петром I. «Диариуш» (дневник) св. Дмитрия Ростовского, начатый в 1681 г., оконченный в 1703 г. и неизвестно кем доведенный до 1709 г., важен для истории литературных трудов автора и проливает свет на состояние просвещения среди тогдашнего духовенства. При Петре начаты записки Неплюева, продолженные до смерти автора (1773). Время с 1712 до 1759 г. охватывают гораздо менее важные записки Нащокина. Для изучена малороссийских отношений важны записки Н. Д. Ханенко и Я. А. Марковича. Для истории верховного тайного совета представляют интерес записки Феофана Прокоповича, а для бытовой истории послепетровской эпохи – краткие, но прелестные записки кн. Н. Б. Долгоруковой, равно как и записки Данилова. Записки оставили фельдмаршал Миних и сын его граф Эрнст, кн. Я. П. Шаховской. Характеристику Петра III дает в своих записках академик Штелин. Блистательную картину двора Елизаветы и характеристику Петра III, не всегда беспристрастную, дают записки Екатерины II, заканчивающиеся на царствовании Елизаветы (изд. в Лондоне, 1858 г., на русск. и франц. яз.); дополнением к ним может служить письмо Екатерины II о событиях 28 июня 1762 г. (напеч. много раз, между прочим в «La Cour de Russie il у a cent ans», 3 изд., Б., 1860) и рассказы ее о первых годах своего царствования («Русск. Архив», 1865, 1866, 1870 и 1878 гг.). К эпохе Екатерины II (и отчасти к позднейшей) относятся записки А. А. Бибикова, Болотова, Винского, гр. А. Р. Воронцова, полковника Мих. Антоновича Гарновского (1754 – 1814), кн. Ф. Н. Голицына, Грибовского, Дашковой, Державина, Добрынина, кн. Ю. В. Долгорукова, Порошина, гр. А. И. Рибопьера, П. С. Рунича, Рычкова, Толубеева, В. С. Хвостова, Храповицкого. Для изучения событий в Польше 1767 – 68 гг. любопытен «Журнал ген.-мaйopa Петра Никитича Кречетникова» («Чтения в Общ. Ист. и Древн. Росс.», 1863, кн. III), а для событий в Литве 1792 г. – «Дневные записки генерал-аншефа Михаила Никитича Кречетникова» (ibid., 1863, кн. IV). Характеристику чарующего впечатления личности Екатерины дают анонимный записки современницы Екатерины, изд. графом Фицтумом в «Revue des deux Moades» (1890, апрель); личность этой современницы (графиня Варвара Николаевна Головина) выяснена Л. Майковым в «Русск. Обозрении» (1890, № 6). Для истории умственного развития общества при Екатерине II важны, кроме записок Державина, «Чистосердечное признание в делах моих и помышлениях» Фонвизина, записки М. И. Антоновского («Русск. Архив», 1885 г.), записки кн. Ив. Мих. Долгорукова, И. В. Лопухина, И. Ф. Тимковского, кн. М. М. Щербатова. Ко времени Павла I относятся записки Л. Н. Энгельгардта, Н. А. Саблукова, кн. Н. В. Репнина, митроп. Платона, В. В. Пассека. Конец XVIII в. и первую половину XIX ст. обнимают записки И. И. Дмитриева, Д. Б. Мертвого, гр. Е. Ф. Комаровского (замечательны по своей правдивости) и А. М. Тургенева. Русские М. XVIII в. представляют собой драгоценнейший источник для нашей внешней и особенно внутренней истории. Это большей частью личные домашние воспоминания, без литературной отделки, простые и правдивые. Записки, оставшиеся от Петровского времени, несут обычно отпечаток непривычки излагать свои мысли, непонимания исторического интереса; отрывочные, без всякого общего освещения, они редко выходят из сферы личных приключений. С распространением образования в обществе увеличивается число М., начинается и более сознательное отношение к событиям. М. времен Екатерины II имеют уже выработанную форму и дают черты нравов общества. Таковы, например, записки Болотова, начатые во время семилетней войны, и затем М. Винского, Гарновского, Добрынина и др. Авторы этих М. чувствуют, что рассказ о виденном и слышанном ими важен и любопытен для потомства, ради исторического значения эпохи. В XIX ст. число М. и воспоминаний всякого рода сильно увеличивается, отчасти в ущерб их содержательности и значению. К царствованию Александра I (и отчасти к позднейшей эпохе) относятся записки А. Д. Бестужева-Рюмина, гр. А. Д. Блудовой, В. Б. Броневского, Вигеля, Геце, братьев С. Н. и О. Н. Глинки, гр. П. X. Граббе («Рус. Архив» 1873 г.; его же, «Записная книжка», относящаяся к 1828 – 69 гг. в приложениях к «Рус. Архиву» 1888 и 1889 гг.), Д. В. Давыдова, Дибича Забалканского («Рус. Старина», 1891), Дуровой, Ермолова, М. М. Евреинова («Рус. Архив» 1891), Жиркевича, Ильинского, «Семейная Хроника или Записки Аркадия В. Кочубея 1790 – 1873» (СПб., 1890; в продажу не поступили), записки Лубяновского, Н. Н. Муравьева-Карского, М. Ф. Орлова, Пржецлавского, Раевского, гр. Ростопчина, де Санглена, Свиньина, княжны В. И. Туркестановой, де ла Флиза, А. Г. Хомутовой, архим. Фотия, В. Я. и П. В. Чичаговых, кн. А. А. Шаховского, Шишкова, Штейнгеля, записки декабристов; к указанным там следует присоединить записки Батенкова, М. А. Бестужева, Завалишина, а также Гебль, последовавшей в Сибирь за И. А. Анненковым), из которых наиболее важны записки М. А. Бестужева, Н. И. Тургенева и И. Д. Якушкина. Для эпохи Николая I существуют воспоминания фон Брадке, сенатора Дена (о крымской войне, в «Рус. Старине», 1890 г.), В. М. Еропкина, Инсарского, К. Н. Лебедева, Л. Ф. Львова («Рус. Архив», 1885), Муравьева-Карского, Н. А. Обнинского, Е. И. Раевской, Е. И. Самсонова, Н. И. Ушакова, А. М. Фадеева, М. К. Чалого. Из многочисленных воспоминаний об эпохе Александра II особое значение имеют записки Н. В. Берга (о польских заговорах), гр. Валуева, Н. С. Голицына (об отмене телесных наказаний, в «Рус. Старине», 1890), А. Л. Зиссермана (кавказские воспоминания, в «Рус. Архиве», 1885), Левшина, гр. М. Н. Муравьева, П. Н. Обнинского, Н. К. Пономарева («Воспоминания посредника первого призыва», в «Рус. Старине», 1891 г. № 2), Н. П. Семенова, Я. А. Соловьева, гр. Д. Н. Толстого-Знаменского. Весьма многочисленны литературные воспоминания и М. XIX в. Таковы записки С. Т. Аксакова, П. В. Анненкова, Аскоченского, Бодянского (в «Сборнике общ. любит, росс. словесности», 1891), Н. П. Брусилова (в «Истор. Вестн.» 1893 г., № 4), Буслаева, кн. П. А. Вяземского, А. Д. Галахова (в «Истор. Вестн.» 1891 г. № 6 и 1892 г. № 1 и 2), Герцена, Панаева, Головачевой-Панаевой, Греча, И. И. Дмитриева, В. Р. Зотова («Истор. Вестн.», 1890), М. Ф. Каменской, Колюпанова, Макарова, МихайловскогоДанилевского, Никитенка, Т. Пассек, Павлищева, Погодина, Подолинского, К. А. Полевого, Полторацкого, Ростиславова, С. М. Соловьева, Старчевского, Н. Г. и Ф. Н. Устряловых, Фета и др. Из художников интересные записки оставили Ф. И. Иордан («Рус. Старина», 1891 г.), Солнцев, гр. Ф. П. Толстой. Для истории театра важны записки Жихарева, В. Н. Погожева, воспоминания артистов А. А. Алексеева (М. 1894), Н. И. Иванова, П. А. Каратыгина, Леоновой, Нильского, Щепкина; для истории музыки – «Воспоминания Юр. Арнольда» (М. 1893). Собрание русских М. впервые стал издавать Ф. О. Туманский; затем Сахаров изд. «Записки русских людей. Сборник времен Петра Великого» (СПб., 1841). В печати русские М. появляются, главным образом, в «Рус. Старине» и «Русском Архиве», также в «Истор. Вестнике». М. И. Пыляев напеч. в «Истор. Вестнике», 1890 г. № 1, список главнейших М. и записок, оставленных русскими писателями и обществ, деятелями и до сих пор еще не обнародованных. Сказания иностранцев о России во многом имеют характер М., но обыкновенно основываются и на печатных материалах. Ср. Пекарский, «Русские М. XVIII в.» («Современ.» 1855 г., т. L – LII); Геннади, указатель М. русских людей («Чтения в общ. истории древн. рос.», 1861 г., кн. IV); Бестужев-Рюмин, «Русская история» (т. 1, СПб., 1872); Н. Чечулин, «М., их значение и место в ряду истор. источников» (СПб., 1891 – из «Библиографа»). Обработку содержания М. XVIII в. дают В. Гольцев, «Законодательство и нравы в России XVIII в.» (М. 1866); Н. Чечулин, «Русск. провинц. общество во 2-ой половине XVIII в.» (СПб., 1889); Е. Щепкина, «Старинные помещики на службе и дома» (СПб., 1890).
Теги: Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона
Просмотров: 4 | Добавил: creditor | Теги: словарь Брокгауза и Ефрона | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
avatar
close